На грани
Шрифт:
Открытие это возмутило Анну. Порывшись в сумбуре памяти, она выудила оттуда кофе с сиропом, за которым последовали дурнота и неодолимый сон. Всплыло лицо ее спутника, бодро ей улыбавшееся, затем встревоженное. Нет, не может быть, это невозможно... Мысль тут же перенеслась к каким-то диким историям похищений по-итальянски — о богачах или их детях, запертых в подвалах, где им отрезают один за другим члены, требуя от их родных громадных денег в качестве выкупа. Нет, к чему представлять такую бессмыслицу? Кто в здравом уме польстится на нее, заурядную туристку, мать-одиночку, не имеющую ни родных,
Она с силой, всем телом, стала колотиться в дверь, с пронзительным криком дубасить ладонями по дереву. Сколько времени она находилась без сознания? Опять подступила тошнота, и пот прошиб ее. Перестав стучать, она взглянула на свои часы, но стекло на циферблате треснуло, а стрелки неизменно показывали без десяти девять. Была поздняя ночь. Но какого дня? Сколько уже она здесь находится?
В новом приступе паники она опять подступила к двери, на этот раз колотя в нее кулаками; она все била и била в дверь, пока головная боль не заставила ее прекратить это занятие. Никто не слышал ее, а если и слышал, то делал вид, что не слышит. Внезапно ею овладела сильнейшая жажда. Она пошла в ванную и выпила еще воды. Схватила стоявшую у умывальника пластмассовую бутылочку. Зеленый гель для душа, «Произведено в Милане» — такие бутылочки тысячами рассылаются по отелям. Где она? Закружилась голова, и, отступив к кровати, она опустилась на нее. Она сидела, отдуваясь, стараясь глубже дышать.
Тишина вокруг была полной, беспросветнее, чем эта комната, это здание. Ее тошнило, кожа казалась липкой, потной. Она опять легла, укрылась по самые плечи. Из вентиляционного отверстия раздалось гудение — включился кондиционер, как это бывает в отелях. В отелях... По крайней мере, не в подвале. И это было последней ее мыслью, прежде чем она опять погрузилась в сон.
Отсутствие — Пятница, утром
Анна сидела у окна в огромном кресле, таком глубоком, что боковины его, казалось, обнимают ее, загораживая остальную часть комнаты; широкими подлокотниками можно было пользоваться как столиком. На одном из подлокотников стоял стакан с шипучим напитком, а на полу возле кресла валялось полотенце.
Она сидела голая, подобрав под себя ноги и отбросив с лица мокрые волосы. Кожа ее была чистой, без косметики — чисто вымытая, кожа блестела, как у ребенка. Выглядела она утомленной, но спокойной. Казалось, она разглядывает что-то за полуоткрытым окном, но разглядывать там было нечего. Поздней ночью даже город угомонился. Флоренция раскинулась под ними вдали, и городские огни были подобны дальним созвездиям. Она чуть-чуть двинула правой ногой, и бедро ее, отлипнув от левой икры, издало чмокающий звук Она провела пальцами по задней стороне икры и почувствовала, что кожа потная. Плоть дрогнула от прикосновения. Она не помнит, чтобы раньше так остро чувствовала свое тело. Нет, неправда. Помнит, и очень ясно.
Анна увидела себя возвращающейся домой к Лили после первого свидания. Они распрощались в номере отеля в центре Лондона, и она покатила по Вестуэй тихим ранним утром, таким похожим на сегодняшнее, добавив свою машину к числу редких машин на улицах. В дом она вошла очень тихо. Патриция спала наверху в гостевой,
Лили, как ракета с тепловой самонаводкой, моментально нащупала мать, придвинулась. Хлопчатобумажная ночная рубашка девочки сбилась и задралась на талии, тельце ее было теплым и нежным. Ребенок вслед за взрослым, женское вслед за мужским — контраст был столь же разителен, сколь и приятен. «Я люблю тебя», подумала Анна. А то, что сегодня произошло, ничего не меняет. Ее тянуло разбудить девочку, чтобы сказать ей это. Она пошевелилась, высвобождаясь из детских объятий, и Лили кашлянула — раз, другой, и, закашлявшись сильнее, проснулась.
— Мама?
— Да, дорогая, что ты?
— Привет! — Голос девочки был хриплым, поскрипывал, как расщепленная древесина.
— Привет. Ты кашляешь?
— Мм... — Она еще не проснулась окончательно, но новый приступ кашля был похож на сердитый лай.
— Ты здорова?
— Хочу водички.
Анна слезла с кровати и налила девочке стакан воды из-под крана в ванной. Лили ждала ее сидя в постели, моргая и тараща глаза, серьезная, строгая! Схватив стакан обеими руками, девочка шумно выглотала воду. Анна слышала, как булькает у нее в горле струя воды.
— Ты пахнешь по-другому, — сказала Лили, возвращая ей стакан, и сморщила носик.
— Правда? — сказала Анна, удивляясь безошибочному, как радар, нюху девочки. — На улице жара. Я вспотела.
— Где ты была?
— Работала.
— Тебе было приятно?
— Ничего, — ответила она, бодро укладываясь рядом с Лили. — Ну, ложись же. Забирайся под конверт.
— Знаешь, я плакала перед сном.
— Плакала? Почему?
— Скучала по тебе.
— Глупышка! Ведь Патриция была здесь.
— Мм... Она тоже сказала, что я глупышка. А потом разрешила мне лечь в твою постель.
И ты успокоилась?
Да.
— Понятно.
— Но плакала я не за этим.
— Конечно же, нет! Ну, хватит, давай засыпай!
— Похоже на сигареты.
— Ты это про что?
— Про то, как ты пахнешь. Элеонорин папа так пахнет. Элеонора говорит, что он скоро умрет, но что ей на это наплевать. — Теперь она совсем проснулась и пустилась фантазировать, радуясь этому неожиданному бодрствованию среди ночи.
— Хм... Все мы умрем раньше или позже. Но думаю, что папа Элеоноры не так уж много курит, чтоб умереть.
— Нет, он курит так много. Она достает из мусорного ведра пустые пачки.
— Маленькая лазутчица. — Что такое «лазутчица»?
— Ничего. Слушай, сейчас поздняя ночь. Неужели ты не устала? — сказала Анна, но без должной серьезности. Ей нравилась болтовня Лили, нравилось ее любопытство, и эти тайные их доверительные беседы по ночам доставляли ей самой удовольствие не меньшее, чем дочери.