На грани отчаяния

Сечкин Генрих

–  Опять ты, змееныш, здесь окопался?
– резко рванул меня за шиворот ненавистный дежурный.
– Доведешь меня до греха!
– пинками покатил меня он по полу и выкинул за дверь.

Я остался лежать у входа на снегу. Стояла ясная, морозная ночь. Редкие пассажиры, входя в помещение вокзала, открывали дверь, и тогда волна теплого воздуха приятно обволакивала меня. Но через секунду мороз вновь сковывал закоченевшее тело. Наконец, не выдержав, я поднялся и побрел в сторону железнодорожных путей, оставив свой рюкзачок у входа в вокзал. Раскаленные от холода рельсы я уже не почувствовал. Устроившись поудобнее на железнодорожном полотне,

я принялся ждать поезд. Казалось, что, даже если возникнет желание встать, мне не удастся это сделать. Да и не возникнет это желание. Хватит мучиться. Пора расставаться с этой паскудной жизнью.

Раздался далекий гудок приближающегося паровоза. Мелко задрожал подо мной рельс. Состав быстро приближался, освещая ярким прожектором путь. Резкий, пронзительный свисток застрял в ушах. Застонали тормоза. Как молния в голове возник фрагмент сна, увиденного в детстве перед смертью матери: огромные, вращаемые шатунами красные колеса паровоза, хруст костей, треск разрываемой кожи и рваные куски тела моей мамы, наматывающиеся на эти колеса. Отчаянным прыжком я вылетел из-под почти вплотную приблизившегося состава.

Нет, это не так просто, как казалось мне раньше. Или, может быть, я один такой трусливый? Ведь кончают же жизнь самоубийством другие люди! И ничего!

Я вновь понуро направился к вокзалу. Остановившись у входа, поспешно докуривал папиросу здоровенный мужик. В руках он держал сумку-авоську, из которой торчал батон копченой колбасы. Внезапно, как наплыв в кино, этот батон приблизился ко мне, став огромным. В свете тусклого фонаря я различил все извилинки на его коже. Одурманивающий запах, как опиум, проник в мозг, и сноп искр, вызванных каким-то замыканием, промелькнул перед глазами. Не понимая, что делаю, я бросился как изнемогающий от голода волк на эту сумку, вырвал колбасу и, вцепившись зубами, стал яростно отрывать от нее куски, глотая их целиком. В тот же миг мощный удар кулака свалил меня на асфальт.

Очнулся я в вокзальном отделении милиции. Надо мной стоял мой постоянный мучитель.

–  Ведь я же предупреждал тебя!
– радостно поучал он.
– Вот ты и раскрутился на указ от сорок седьмого! Пишите заявление!
– обратился он к мужику с авоськой…

Через несколько дней наступал Новый тысяча девятьсот пятьдесят первый год. Москва утопала в радостной иллюминации. Повсюду на площадях высились увешанные разноцветными гирляндами свежепахнущие новогодние елки. По радио раздавались торжественные звуки маршей. А я стоял в зале суда и смиренно слушал приговор.

–  Действия Сечкина следует квалифицировать как грабеж. Признать Сечкина виновным по статье второй, указа от четвертого шестого сорок седьмого и назначить ему наказание в виде двадцати лет лишения свободы с конфискацией имущества…

–  Сека, ты что размечтался?
– толкал меня Язва.
– Вон, мусора в зону зашли! Что-то задумали. Смотри, сколько их!

Редеет облако, и уходит; так

нисшедший в преисподнюю не выйдет,

не возвратится более в дом свой,

и место его не будет уже знать его.

Библия, Книга Иова, гл.7, ст.9, 10

ПРЕИСПОДНЯЯ

Я приподнял голову. Барак со всех сторон окружили солдаты. Открылась дверь, и вместе с начальником ввалилась куча надзирателей.

–  Внимание!
– достал начальник список.
–

Всем, кого сейчас я вызову, собраться с вещами! Выходить по одному. Руки за голову. До вахты бегом!

–  Куда едем, начальник?
– заинтересовался Акула.

–  Много будешь знать, быстро состаришься!
– огрызнулся начальник и начал зачитывать список.

–  Гляди, Сека, опять мы попадаем вместе!
– удивился Витя.
– Формуляры, что ли, у них наши слиплись? Вот везуха-то!

–  Смотри-ка, и я с вами!
– обрадовался Алкан, услышав в числе выкликаемых свою фамилию.
– Это точно этап на общак!
– в надежде добавил он.

–  А может, на раскрутку дергают?
– вдруг засомневался Акула.

–  Так на раскрутку уехали уже!
– возразил Язва.
– Сколько же можно дергать?

В списке значилось двадцать пять фамилий. Услышав свою, каждый ее владелец громогласно сообщал имя, отчество, год рождения, статью, по которой осужден, и свой персональный срок.

–  Витя, давай собирай сидор! Хавку отдельно положи, да рыбу не забудь. Там за окном висит!
– беспокоился Язва.

К этому времени работа кухни наладилась, и при входе всегда стояла бочка с соленой кетой, которую каждый желающий мог есть в неограниченном количестве. Но кета вскоре надоела, тем более что она было очень сильно пересолена. Попытки делать из нее суп тоже не увенчались успехом. Но на этап все решили взять с собой эту надоевшую рыбу. Так. На всякий случай. Выкинуть всегда можно.

Оглушающий лай овчарок, стремительная пробежка между двух шеренг, ускорительные тычки конвойных, поверхностный шмон перед грузовиком - и вновь дорога. В одном из горных поселков двадцать человек высадили. В кузове осталось пятеро: я, Витя, Язва, Алкан и Акула.

Лагерь, в который мы прибыли на этот раз, располагался в живописнейшем месте. Со всех сторон обступившие его заснеженные горы создавали иллюзию глубокого колодца. Дном ему служила небольшая долина. Домики примостившегося рядом с лагерем поселка безмятежно дымили трубами. Дым из них столбиками поднимался прямо вверх к тучам, которые покоились своими темными и мягкими округлостями на вершинах гор. Никакого шевеления воздуха. Мир и покой царили в этом, казалось, полностью оторванном от остальной Вселенной месте. Правда, экзотическое название поселка - Вакханка - и вызывало некую ассоциацию с разгульной вакханалией, безудержным весельем и полухмельным образом бога вина и виноделия, но сам поселок, в сущности, являл собой полную противоположность.

Массу положительных эмоций подарила нам роскошная баня, довольно сносный ужин и, самое главное, полнейшее отсутствие на зоне воров в законе. Эту несколько эгоистичную радость мы испытывали потому, что устали вариться в собственном соку. Потому что тюремная элита без соответствующего окружения перестает быть таковой. Как помещику необходимы дворовые люди, генералу - солдаты, художнику - зрители, музыканту - слушатели, так и уголовный мир не может продолжительное время существовать без определенного естественного баланса в своей среде, который в последнее время был грубо нарушен. Наконец-то мы попали в нормальную зону, где сможем не только реализовывать свои обязанности, но и пользоваться определенными привилегиями, определяемыми тюремной этикой. Мужики, окружив нас со всех сторон, наперебой интересовались всем, чем могут интересоваться люди, отгороженные от внешнего мира не только с помощью правосудия, но и самой природой.