На грани отчаяния

Сечкин Генрих

Сознание вновь стало угасать. Огромным усилием воли удалось удержать этот процесс. Теперь мое сознание застряло в какой-то критической точке. И мысли не удается вызвать, и представление реальности существует.

Сколько времени я провел в таком состоянии, установить невозможно. Вновь очнулся и увидел жуткую картину. От Юрки остались одни окровавленные лоскуты одежды и кучка обглоданных до белизны мелких кусочков костей. Я лежал ничком, обеими руками прижимая к себе его ногу. Почему волки уступили мне часть своей добычи, останется неразгаданной загадкой на всю жизнь. Тем более непонятно, почему они не съели меня самого. Неужели я настолько противен, что даже звери шарахаются от меня? Очень обидно

Наконец

я понял. Оказывается, не мне, а Юрке необычайно повезло с монетой. Он сейчас ничего не чувствует, а я вынужден продолжать эту паскудную жизнь, это бесконечное кольцо ужасных пыток. Самое страшное, что жить мне мешает мой отвратительный мозг. Если бы можно было избавится от него и положиться только на инстинкт, я не наделал бы такую массу ошибок в своей коротенькой жизни. Но, может, так и сделать? Ведь я давно уже не человек, а существо, выброшенное за борт жизни, мутант, преследуемый всем светом - людьми, природой, судьбой. Даже волки побрезговали полакомиться мной. Что же я, хуже волка? Прочь дурацкую, наивную добродетель! Плевать на все. Люди намного кровожаднее волков. Ради честолюбия они убивают себе подобных. Не хочу больше быть человеком! Хочу быть зверем!

Отпустив Юркину ногу, я попробовал приподняться. Удалось. Ползая на четвереньках, собрал остатки разбросанной одежды. Разыскал окровавленное, разорванное письмо. Засунув его в карман, сложил в одну кучу сухие лоскутки одежды. Поджег предпоследней спичкой. Добавил листьев. Сверху положил влажную от крови одежду. Рядом лежала большая ветка сосны. Порубив ее ножом на куски, сложил колодцем на разгорающийся костер. Потом, отрезав большой кусок мяса от Юркиной ягодицы, насадил его на лезвие, которое пристроил над костром с помощью двух обломков веточки, и принялся медленно поворачивать импровизированный шампур.

Никогда мне не забыть вкус человечьего мяса. Сладковато-приторное, жестковато-вязкое.

Насильно запихивая себе в рот подгоревшие куски, (есть не хотелось уже очень давно) и ежесекундно ожидая заворота кишок, я с жутким отвращением поедал Юркино тело.

Трое суток провалялся я на этом «лобном» месте. Интуитивно просыпаясь, подползал к большой луже, напивался вдоволь, раздувал почти потухший костер, съедал кусочек мяса и вновь забывался в тяжелом сне. С желудком творилось что-то невообразимое. Но стали прибавляться силы. На четвертый день смог наконец встать. Срезав с ноги остатки мяса и уложив его вместе с остальными вещами в сильно отощавшую наволочку, я тронулся в путь.

Во время нашего совместного вояжа Юрка научил меня отличать южное направление от северного. Мох, длина веток деревьев, восход и закат солнца - все это помогало мне немного ориентироваться в тайге. Стало совсем тепло. Последнюю спичку я истратил на приготовление всего мяса, что нес с собой. Силы постепенно восстанавливались. Воды вокруг было вдоволь. Появилась маленькая надежда.

Увидев однажды свое отражение в луже, я понял, что заходить в населенные пункты невозможно. Первый же человек, повстречавший такого монстра, тотчас умрет от страха. Сквозь разодранную в клочья одежду проглядывало голое тело. Острые кромки подтаявшего и вновь замерзшего снега, а также бесконечные корни деревьев и кустарники, попадавшиеся на пути, оставили от сапог одни голенища. Правда, ступни ног за это время стали как подошвы сапог. Распухшие и гноящиеся раны невозможно было сосчитать. За все время экскурсии по тайге удавалось мыть ледяной водой только руки и лицо. Все остальное неимоверно чесалось и воняло мерзко. Но выбора не было. Огонь добыть больше не удастся. Пищи осталось максимум на три дня.

Лес стал на редкость густой. Заросли кустарников цепляли своими лапами, разрывая одежду и царапая тело. Сил хватало лишь на короткое время. После этого приходилось отдыхать. До сих пор меня

никто не съел, но никаких гарантий на везение в будущем не было. Да и продвигаться удавалось лишь по несколько километров в день. Результативность минимальная. При таких темпах я и за год не дойду до безопасных мест.

Решено! Будь что будет. В первый же поселок захожу, а там буду действовать по ситуации.

Еще через двое суток на пути стали попадаться пеньки. Ветерок донес запах дыма и отдаленный лай собак. Теперь надо как следует отдохнуть и наметить план действий. Но план намечать не пришлось. Свалившись на землю, я тут же заснул.

Опять проклятая вышка с часовым. Теперь я твердо знаю, что это сон. Все, как и в прошлый раз. Вышка подъезжает ко мне. Часовой, приветливо улыбаясь, неторопливо слезает по деревянной лестнице вниз. На этот раз вместо автомата в его руках карабин. Рядом с часовым появляется голова ощетинившегося волка. Я хочу предупредить часового о возникшей опасности, но никак не могу пошевелить языком. Часовой сам заметил волка, лихо размахнулся прикладом карабина, и рр-раз!

Удар приклада пришелся мне между лопаток. Хряский звук. В мгновенно проблеснувшем сознании запечатлелась картинка: солдат с вновь поднятым для удара карабином, еще несколько человек, таких же, как он, плотно обступив со всех сторон, били меня коваными сапогами. Вместо волка громадная и свирепая немецкая овчарка, ухватив меня за щиколотку и прокусив до кости, неистово мотала головой во все стороны, заставляя мое тело повторять ее движения.

–  Фас, Полкан, фас! Рви на куски!

Я снова провалился в темноту.

Думаю, что прошло очень много времени. Когда я открыл глаза, то увидел себя лежащим на нарах. Слева возвышалась стопка чистого нижнего белья, хлопчатобумажные брюки, курточка и тяжелые лагерные ботинки. Справа стояла кружка с водой, накрытая куском черного хлеба. В камере больше не было никого. Моя правая рука интуитивно потянулась к хлебу, но из этого ничего не вышло. Даже пальцем пошевелить не удалось.

Интересно, какое сегодня число. Переведя взгляд на стену, увидел начертанный на ней грифелем огромный самодельный календарь. После несложных подсчетов установил дату: 3 апреля 1952 года. Здорово! Сегодня мне исполнилось девятнадцать лет. Интересно, сколько же я шлялся по тайге? По-моему, мы с Бизоном залезали в бревна десятого марта. Мы с ним спорили тогда. Я был склонен подождать еще месяц, чтобы установилась нормальная погода, а он убеждал меня, что тогда вода зальет внутренность уже готовых баланов. Да и конвой сможет их обнаружить. Кроме этого оттают непроходимые болота, которыми так изобилует этот край. К тому же потеплело сильно. Самое время. Обычно в эту пору здесь еще свирепствует сильный мороз. Убеждая меня, Бизон демонстрировал вырезанный из газеты календарик и тыкал в девятое марта. Уходили мы на другой день. Значит, правильно, десятого. Оказывается, на свободе я пробыл двадцать четыре дня. Угрюмо уставившись в потолок, я стал разглядывать огромного черного таракана, стремительно бегающего в разные стороны…

Просто удивительно, до чего живучие попадаются люди! Уже через месяц переведенный в свою бывшую, близкую и родную зону я, собрав воровскую сходку, давал полный отчет о деталях нашего с Бизоном побега. Смерть моего товарища требовала детального изучения. Сходка продолжалась четыре часа. Были проанализированы мельчайшие детали наших похождений, погодные условия, возникновение экстремальных ситуаций, психологический настрой и многое, многое другое. Установили, что все мои действия по осуществлению побега вызваны необходимостью и не противоречат воровским понятиям. Смерть Бизона наступила по независящим от меня обстоятельствам. Был вынесен вердикт - в процессе побега воровская этика нарушена не была. Перед воровским законом я полностью чист…