На фига попу гармонь...

Кормилицын Валерий Аркадьевич

Подняв ветки, глянули на покойника.

Одной рукой Митяй сжимал пустой стакан, а другую –держал в форме кукиша.

«Это, видать, по поводу одолженной десятки», –взгрустнул Мишаня. В сторожке у егеря опять фотографировались с головой, потом вышли на улицу, так как откуда-то с потолка упал без сознания дятел и напугал следака. Там, на фоне головы, запечатлел себя прокурорский чин. Следом, положив на макушку кулак, – бывший прапор, потом, делая вид, что дает щелбан, – Мишаня.

«Это тебе за кукиш», – хмыкнул он.

– Ну что ж, неплохо, – похвалил

следственные действия ретивый криминалист, – но есть и другие дела, – закончил писать протокол.

* * *

По тропинке вдоль берега честная компания направилась к мосту. Первым шел егерь, следом лейтенантский прапорщик нес кулечки и пакеты с уликами, а в рюкзаке за плечами – голову. Замыкал шествие довольный следак, яростно сбивавший прутиком головки одуванчиков и попутно грезивший о допросах под пыткой.

Перейдя мостик, следак задумался и, чуток покумекав, решил наведаться к местному батюшке, у которого погруженный в УАЗ жмурик слямзил гармонь, а Барабасу велел добывать улики, то есть собрать окурки у всех присутствовавших на поляне.

– Да вложи каждый в бумажку с фамилией и в целлофановый пакетик, – поучал лейтенантского прапорщика, – а гражданин Бурундуков покажет, где подозреваемые проживают… и пусть тоже курякнет… так, для порядку, – распорядился он, выходя у дома священника. – Кинолог со мной. Может, след какой возьмем.

На стук в калитку никто не открывал.

– Иди первый, – велел кинологу следователь.

Радостная овчарка потащила хозяина к дому, из-за угла которого, покачиваясь, появился священник в черной рясе, с громадным крестом в одной руке и литровой бутылкой – в другой. Он горестно чего-то бормотал, не обращая внимания на окружающих. А зря!

Со сладострастным видом собака вцепилась в край его одежды, но тут же, услышав от батюшки: «Изыди, сатана!», ощутила мощный удар крестом по затылку и брякнулась на спину. Пытавшийся вступиться за животное кинолог под бормотанье: «Прости, Осподи, чадо свое» – был бит бутылкой. Затем батюшка, не забыв сказать: «Ах, грехи наши тяжкие…», набрал во вместительный рот пол-литра «святой воды» и, тряся щеками, с огромным напором выдул оную на прокурорского работника. – Да расточатся врази его, – уже миролюбиво сообщил оппонентам, наблюдая, как тощий мужичонка ищет на земле свои очки. – По какому поводу, дети мои, посетили вы сей гостеприимный кров? – задал гостям вопрос, случайно наступая ногой пятидесятого размера на очки, жалобно хрустнувшие под богатырской ступней.

– Ай! – тоненько взвизгнул следователь, поднимая искореженные окуляры.

– Да прозрею-ут незрячие, да услыша-ат глухие, – пророкотал батюшка, направляясь в дом.

– Мы по поводу вашей гармони, – щенком заюлил у его ног следователь.

– Гар-р-рмони? – пророкотал, сграбастав его, святой отец и приподнял несчастного над землей.

– В некотором роде да, – пролепетал, смирно свисая, прокурорский работник.

Овчарка закрыла лапой глаза, чтоб не видеть такого позора, но в бой вступать не спешила.

–

Гармони-и-и… – горестно покачал кудлатой головой священник, зашвырнув следователя на грядку с огурцами и отряхивая ладони. – Нету больше гармони, царствие ей небесное, – протопал он по крыльцу и захлопнул за собой дверь, стучать в которую следователь не осмелился.

– Ладно! – решил он. – Пошли искать Барабаса, – подслеповато оглядел строения и направился к дому, где стоял УАЗ.

– Следственный эксперимент произвожу! – громогласно доложил лейтенантский прапор, указывая на синего от никотина мужика с выпученными глазами.

– Что ж вы, ироды, делаете? – причитала супруга подозреваемого. – Ведь он у меня некурящий…

С закатом солнца опергруппа в полном составе покинула пределы Шалопутовки, увозя с собой многочисленные кулечки с уликами и дохлого жмурика. Деревня с облегчением вздохнула и принялась гадать что и как.

Вечером Дунька, которая являлась официальной дояркой бывшего колхоза «Возбуждение», пришла на ферму и пересчитала поголовье – быка Мишку, двух буренок – Зиту и Гиту, а также бородатого козла Яшку. Дала им корм, так как пастух запил, а затем подоила коров.

– Эх, жи-и-стя-а! – когда она ушла, вздохнул Мишка. – Стой тут весь день по колено в дерьме… и погулять не выведут.

– Зато нас ни за какие места не дергают, – проблеял козел. Коровы хихикнули и о чем-то пошептались.

– Слышь, козел?! – ревнул бык.

– За козла ответишь, – тихонько проблеял козел.

– … Намедни по репродуктору Жирика слушал… Обещал каждой телке по быку… каждому быку по стогу сена… Нам бы его в председатели.

Коровы мечтательно закатили глаза.

– А насчет муфлонов ничего не говорил? – заинтересовался Яшка.

– Всем козлам обещал дать по рогам… му, му, му, му… – захлебнулся смехом бык.

* * *

В Нью-Йорке в этот день было относительно тихо. Убивали значительно меньше – кому охота напрягаться в такую духоту. Гангстеры ждали вечера, чтоб вершить свои темные дела в сумеречной свежести огромного мегаполиса.

А пока американские бандюки играли в бильярд в прохладе подвального помещения бара «Койот», владелец которого, дон Чезаре, являлся одновременно и главой преступного синдиката «Опиумный кругляшок», щупальца коего распространялись на добрую половину Нью-Йорка и почти на всю территорию восточного побережья США.

В самый полдень, когда солнце превратило Манхэттен в раскаленную доменную печь, в бар вошли два чернокожих агента ФБР из отдела по борьбе с наркотиками. Плюхнувшись на свободные табуреты у стойки бара, они лениво обозрели десяток гангстеров, тусовавшихся вокруг бильярдного стола и глотавших кто баночное пиво, а кто и виски из высоких стеклянных стаканов, крутобедрую стриптизершу, медленно обхаживавшую шест и тоскливо поднимавшую то одну, то другую ногу, и, наконец, уставились на усатого бармена в белом смокинге, крутящего в руках банку.