На даче
Шрифт:
— Совесть — пульсация Бога внутри человека. Порой нам в голову приходит новая мысль. Но вдруг, анализируя ее, мы обнаруживаем ее безнравственный характер. И тогда мы со стыдом отбрасываем ее, отказываемся от нее. И вот вопрос: перед кем мы стыдимся? Мы же знаем, что никогда этой мыслью ни с кем не поделимся и никто ее не мог услышать от нас. Не значит ли это, что все-таки был свидетель этой мысли, а именно Бог, Тот, Кто все видит и все слышит.
— Интересно. Но я тебя перебил, и ты не договорил. Чем Ленин и Гитлер возбудили народы
— Христос сказал, указывая на грешницу: «Пусть в нее кинет камень тот, кто безгрешен». И люди постыдились кинуть камень, вспомнив собственные грехи. А ведь руки чесались бросить камень!
Ленин и Гитлер крикнули: «Кидайте камни в этих! Это ваша священная обязанность!» У людей руки чешутся кидать камни, а тут объявляется, что это священная обязанность. Вся история человечества — вялотекущее человеконенавистничество, иногда переходящее в ярость. Но двадцатый век оказался самым кровавым.
Есть два способа жизни. Первый — жить, угождая себе. Второй — жить, угождая Богу и тем самым угождая себе. Первый способ кажется наиболее ясным, выгодным, коротким. Но это иллюзия. Когда люди живут, угождая себе, они невольно завидуют друг другу, подозревая, что другой ловчее угодил себе. Отсюда взаимная ненависть, которая короткий путь превращает в бесконечный путь всеобщей борьбы друг с другом. Когда люди живут, угождая Богу и тем самым себе, они не испытывают зависти друг к другу. Бог не выделяет любимцев. Образно говоря, они чаще смотрят вверх, а не друг на друга. Им не надоедает смотреть друг на друга. Они смотрят друг на друга уже освеженными глазами.
Надо удивляться не тому, что первый путь практически почти всегда побеждает, ибо слаб человек. Надо удивляться тому, что идея второго пути, будучи тысячи раз побеждена первым путем, не умирает, а продолжает жить, что и доказывает ее истинность.
— Интересно, как у человека с годами изменяется отношение к истине. Известный исторический анекдот. Гете и Бетховен гуляют по дороге. Появляется коляска очень знатного человека. Гете глубоко кланяется ему, а Бетховен демонстративно неподвижен.
В юности казалось, что Бетховен прав в своей гордой независимости, а Гете поступил как жалкий верноподданный. Филистер. Так его называл Энгельс.
Теперь, в зрелости, я вижу, что они оба были правы. Бетховен своей подчеркнутой независимостью как бы говорит: уважать человека нужно за его личные достоинства, а не за высокое происхождение.
Гете своим уважительным поклоном говорит: нельзя внезапно порывать с традицией — это грозит хаосом и кровью.
И вот они поступили противоположно, но каждый по-своему прав.
— Более того! Бетховен был бы неправ без противоположного жеста Гете. И Гете был бы неправ без противоположного поведения Бетховена.
Историческая мудрость в этом единстве противоречий. Без уважения к традициям жизнь превращается в хаос. Без утверждения личного достоинства человека, независимо от происхождения,
— А как ты думаешь, чем вызваны современные кавказские и среднеазиатские войны?
— Я думаю, что все причины, которые называют политики, внешние. Внутренняя причина, о которой многие воюющие и сами не подозревают, — это восстание молодых против восточной этики уважения и подчинения старшим. Молодой человек с автоматом в руке, воевавший и рисковавший жизнью, подсознательно добивается права не уважать стариков и не подчиняться им. Я и раньше бывал на Востоке и позже в горячих точках побывал. Сейчас бросается в глаза дерзкое неуважение к старшим со стороны молодых. Но на этом беспрекословном подчинении старшим тысячелетиями был организован быт на Востоке. Старики более или менее сдерживали страсти молодых.
— Но когда же эта трагедия кончится, если верить твоей версии?
— Трудно сказать. Скорее всего, когда молодой сделается стариком и сменит автомат на палку.
— Слишком долго! Не хочу этому верить! Может, все еще уляжется.
— Дай Бог!
— Не кажется ли тебе, что в знаменитом изречении Достоевского «Если Бога нет — все дозволено» есть некоторая риторика?
— Почему?
— Но ведь точно так же и инквизиторы, сжигавшие живых людей, могли бы сказать: во имя Бога — все дозволено.
— Но инквизиторы, ссылаясь на Бога, оправдывали свои преступления, тогда как Достоевский утверждает, что безбожие лишает человека серьезной нравственной защиты от преступления.
— Кстати, попытка при помощи молитвы и покаяния умиротворить совесть не есть ли в некоторой мере бессовестность?
— Но почему?
— В знаменитой русской поговорке «не согрешишь — не покаешься» есть веселый намек на желательность греха. Получается, что человек, согрешивший и покаявшийся, в чем-то выше человека, который и не грешил, и не каялся. В акробатике человеческого жульничества здесь вера превращается в страхующую сетку.
— Но если не давать человеку покаяться, он начнет совершать еще большие грехи.
— Не знаю, есть ли в христианстве какой-то срок, который человек должен выдержать с болью за свой грех, а только потом ему дать покаяться.
— Я тоже не знаю, есть ли такой срок. Но я знаю, что человек без покаяния вырождается. Человек соприродно грешен, следовательно, покаяние должно сопровождать его всю жизнь.
— Стремление к преступлению в человеке лежит глубже, чем следование формуле: Бога нет, значит, все дозволено. Человек сначала мучился желанием преступления и его недозволенностью. И вот это желание преступления победило и сотворило формулу: Бога нет — все дозволено. И он себе все дозволил, но желание преступления явилось раньше формулы. Не формула сотворила преступление, но желание преступления сотворило формулу.