На черной лестнице (сборник)
Шрифт:
– А скажите, Роман, проза всех новых реалистов так мрачна? – последовал новый вопрос.
– Гм, честно говоря, я не понимаю, что значит «мрачна». – Он стал показно раздражаться, это часто шло на пользу встречам. – В том-то и дело, что проза новых реалистов не мрачная, не чернушная, а предельно объективная. Мы показываем реальность во всем ее многообразии. Среди новых реалистов есть писатели бодрые, жизнеутверждающие, как, например, Сергей Шаргунов. – Наталья Алексеевна поморщилась, она не любила Шаргунова. – Но нельзя сказать, что он не пишет про темные стороны жизни. Есть Илья Кочергин,
– Я им Аркашу приводила. Очень хорошая была встреча.
– Да, вот Аркадий Бабченко, – воодушевился Роман Валерьевич. – Его повесть «Алхан-Юрт» – это даже не совсем повесть, а документальное и в то же время высокохудожественное описание нелепого, бессмысленного боя и вообще войны… В общем, главное в новом реализме – достоверное описание действительности. Будет правда жизни, будет и художественная правда.
– Спасибо, – кивнула Наталья Алексеевна и обратилась к женщинам: – Сам мо квэсчинс.
– Я хотела бы, – заговорила хозяйка. – Разрешите, я буду… инглиш? Я не очень хорошо могу выражать по-русски…
– Да, конечно! – Роман Валерьевич обрадовался, что вопрос будет задавать она: можно открыто смотреть на приятное лицо, делая вид, что пытаешься понять, о чем она.
Девушка говорила слегка гнусавя, и от этого становилась по-особенному, по-новому соблазнительна. И Роману Валерьевичу показалось, что он не в этой тесной, перегруженной Москве, а где-то там, в неведомом Брюсселе или в ведомом Берлине; что через час выйдет отсюда, завернет в тихий кабачок, выпьет неспешно бокал хорошего вина. Нет, сто граммов шнапса. Закусит куском жареной свинины… Вечером погуляет на улице красных фонарей, посмотрит, пофантазирует, отдохнет душой…
Заметил не сразу, но первым – одна из женщин, слева на диване, стала странно заваливаться на бок. Молча, медленно. Уронила блокнот и ручку.
– Эй! – перебил Роман Валерьевич долгий вопрос хозяйки. – Смотрите.
Началась паника, суета. Суетились, конечно, женщины; Роман Валерьевич поднялся со стула и всячески показывал, что он наготове, но не знает, что именно делать.
Уложили женщину, подоткнули подушками, чтоб не упала. Много и вразнобой говорили по-английски. Выделялось, как заклинание, слово «Ана»…
Роман Валерьевич рассмотрел ту, что потеряла сознание. Довольно молодая, оказывается, но полная, оплывшая какая-то. Большая грудь увиделась, лишь когда женщина оказалась в горизонтальном положении – такие сдобные блины. Лицо вроде бы симпатичное, но неухоженное, без косметики, без чего-то такого, что заставило бы им любоваться.
Хозяйка прибежала со стаканом воды. Лежащей стали брызгать на лицо, слабо шлепали по щекам, мяли пальцы.
– Нашатырный
Роман Валерьевич передал ее Наталье Алексеевне.
Дозвонились до скорой, объяснили, что иностранка, гражданка Румынии, потеряла сознание и не приходит в себя. Диктовали адрес, код замка внизу… Серая кошка, воспользовавшись моментом, снова запрыгнула на стол и легла между посудой, круглыми своими глазами глядела на людей, словно бы призывая их взять ее за шкирку и сбросить на пол.
Конечно, Роман Валерьевич был растерян – растерян, но не напуган. Его взбадривали такие происшествия, заставляли очнуться от полусна однообразности. В мозгу начинали работать какие-то новые участки, рождались молодые клетки…
То ли вода помогла, то ли шлепки: женщина приоткрыла глаза, что-то пробормотала. Роман Валерьевич сел на стул.
– Что с ней? – спросила Наталью Алексеевну.
– Она, оказывается, беременна, и почувствовала кровь.
– М-м, нда. – Роман Валерьевич поискал, что бы сказать еще, нашел: – Для беременных специальная скорая есть. У меня жена, когда младшую дочку ждала, вызывала. Номер, жалко, не помню.
Сидели вокруг журнального столика, грустно, уголками губ, улыбались. Румынка пришла в себя, но продолжала лежать, лицо было неживое, желтое.
– Что ж, мы сделали все, что могли, – произнесла Наталья Алексеевна, будто оправдываясь. – Ждем скорую помощь… Может быть, продолжим? Это уместно?
Роман Валерьевич пожал плечами. Она задала тот же вопрос по-английски. Женщины несмело закивали, взяли свои блокнотики и ручки.
– Я спрошу коротко, – выпрямилась на стуле хозяйка. – Где вам нравится, в Москве или… или провинция? Вы ведь из Сибирь?
Это тоже была непременная тема встреч с иностранками. И, почти не задумываясь, не подбирая слов, Роман Валерьевич стал повторять то, что говорил раньше:
– Как писателю, мне интересна и Москва, и провинция. Везде в избытке тем для рассказов, повестей, романов. У меня довольно много вещей посвящено сибирской провинции. Это вообще уникальный мир, там живут совершенно другие люди, нежели в больших городах…
Румынка зашевелилась на диване, что-то со стоном проговорила. И женщины снова стали над ней хлопотать. Роман Валерьевич умолк. «Нет, продолжать не имеет смысла». Посмотрел на часы. Было около часа.
По просьбе румынки позвонили ее мужу – он работал неподалеку. Потом дали ей кубик рафинада. Роман Валерьевич поинтересовался, не диабет ли у нее. Нет, диабета не было.
– Простите, – обратился к хозяйке, – у вас где-нибудь можно покурить? Ну, смокинг.
– Ах, да, да, на лестнице там. Я дам пепельница. Мой бойфренд… друг, тоже курит.
С пепельницей вышел в подъезд. Спустился на площадку между четвертым и третьим этажами… Так, гонорар вряд ли светит, да и книги на русском не разойдутся – кроме этой хозяйки, никто по-русски ни слова…
Внизу, на улице, послышалось завывание. Смолкло. Вот и скорая. Быстро.
Чтобы не оказаться в центре событий, Роман Валерьевич скорей затушил окурок и вернулся в квартиру. Сел на свой стул.