На цепи
Шрифт:
– Только по пути в Ригу, когда я заснул, - сообщил Янис, - наверняка веревочку на шее подрезал, открыл и вытащил все, что ему надо было. Я только на следующий день заметил, что шнурок с ключом у меня узелком завязан. Все не мог вспомнить, где я его порвал, а главное, когда узелок завязал. Здесь в Риге не мог, я в его отсутствие шкатулку прятал.
После стычки со Стражами мы с Олегом тщательно обыскали трупы. Никаких бумаг не обнаружили.
Значит, наверняка кто-то сейчас мчится по направлению к Питеру или Нижнему с купчей и каким-то, показавшимся Стражникам ценным письмом. И что-то мне подсказывает, этот
Зато теперь понятно, что происходило тогда в таверне при нашем путешествии в Санкт-Петербург вместе с Крынкиным.
Похоже тогда, Стражи, лицедеи и иллюминаты, объединились в желании то ли захватить меня, то ли захватить то, что было у меня. То, что Крынкин был иллюминатом или, по крайней мере, работал на них – не оставалось никаких сомнений. Сам слышал, как он Братство упоминал в разговоре с лицедеем.
Это была операция с двойным дном, а может, и больше. Не удалось меня еще больше скомпрометировать, подсунули липового свидетеля, который пока прятался, выкрал все необходимые ему бумаги. Интересно, к кому все-таки было то рекомендательное письмо.
Решил уточнить еще раз у Яниса и Федора Ивановича!
– Дядька Федор, Янис не помните, хоть кому было адресовано это письмо?
Федор Иванович в задумчивости почесал затылок, Янис потупился:
– Извиняйте, барин, не помню я.
– Ну вот, Янис, приехали! Мы же с тобой уже один раз договорились, что я никакой тебе ни барин, а ты мне не слуга – у нас с тобой так много прожито, что ты мой соратник, на которого я могу положиться в трудную минуту.
Ладно, теперь надо внимательно посмотреть остальные бумаги. Среди прочих писем меня больше всего заинтересовало никак не подписанное послание. Зато оно выделялось сургучом, которыми было запечатано. На красной сургучной блямбе красовался вензель с буквой Г посередине.
Скорей всего, это именно то письмо, которое интересовало Ромодановского.
Я уже хотел вскрыть его, как мою руку с кинжалом, остановила огромная лапища Олега.
– Не вскрывай, не надо! – произнес Сильвестрыч.
Я внимательно посмотрел на него:
– Да, точно, могут остаться отпечатки пальцев и следы вскрытия, и не докажешь потом, что был не в курсе, о чем письмо.
– Странно ты выражаешься, Андрей Борисович, но да, - следы останутся. Но я тебя не поэтому остановил – нехотя проговорил орк.
– А почему?
– Заклятья нехорошие на письме лежат. Охраняют они тайну письма. Кто несведущий откроет, так может и до утра не дожить, или просто хворь какая-нибудь приключится: ослепнешь там, или оглохнешь, или онемеешь, или вообще скорбным умом сделаешься.
– Умеешь ты, Сельвестрыч, уговаривать, - произнес я, откладывая письмо в сторону, - Ладно, пусть его сам князь-кесарь читает, а мы уже давайте поедем назад в столицу. Надеюсь, в этот раз доедем без приключений.
Собрав вещи и зарядив наши стволы, мы, не задерживаясь, погрузились в авалонский экипаж. Янис полез на козлы к Сельвестрычу, уж больно молодого лифляндца интересовала, вся эта магическая машинерия, а мы с Шереметьевым и Федором удобно расположились внутри.
Первую половину дороги, я благополучно продрых. Проснувшись, решил немного почитать и достал книгу, которую мне презентовал Ромодановский.
Что со мной по прибытии сделает всесильный князь – кесарь
Однако стоило мне только открыть книгу и начать читать, как Федор Иванович, дремавший напротив, приоткрыл глаз и стал внимательно изучать обложку. Через некоторое время он воскликнул:
– Ему!
– Что ему? – не понял я.
– Ему было адресовано то рекомендательное письмо!
– Кому ему, - опять затупил я.
– Татищеву Василию Никитичу, было адресовано, то рекомендательное письмо, которое пропало из шкатулки.
– Этому Татищеву? – уточнил я, указывая на книгу!
– Ну этому или нет, тут я, Андрей Борисович, ничего сказать не могу, но что Татищеву это точно.
Шереметьев, ничего не говоря, высунулся из окна и окликнул Яниса. Когда тот обернулся, Сергей спросил, говорит ли Янису, что-нибудь фамилия Татищев, тот немного подумал, а потом выдал:
– Такая фамилия была написана на одном из писем в шкатулке.
– Ну вот и подтвердилось, - Шереметьев уселся на свое место.
– Отлично, тогда поехали в Санкт-Петербург, найдем там Татищева и переговорим с ним.
– О чем ты собрался с ним разговаривать? – поинтересовался Шереметьев.
Я собирался обсудить с Василием Никитичем некоторые вопросы российской истории в той части, в которой они касаются лично меня. Уж больно мне не нравится в этом времени отношение ко мне как к полукровке. Дискриминацией попахивало. А я очень не люблю, когда меня дискриминируют. История же в той версии, которую рассказывает Татищев, в своей книге зияет уж больно большими лакунами, я бы даже сказал прорехами.
Я прекрасно понимаю, что не все, что знаешь или, о чем догадываешся, можно написать в книге. Поэтому лучше всего будет коротко переговорить с великим ученым.
Сделать это я планировал до встречи с Ромодановским, потому как рассчитывал, что этот разговор позволит мне получше побороться за свое будущее. Да и время позволяло. До истечения отпущенной князем -кесарем недели оставалось еще пара дней.
Все это я изложил Шереметьеву
– Так что погнали быстрей к Татищеву в Санкт-Петербург – радостно сообщил я Сергею.
– Тогда уж во Псков! – не раскрывая глаз, буркнул Федор Иванович.
– Почему во Псков – спросил я.
– Потому что письмо господину Татищеву было адресовано в его имение в Псковскую землю. Вот только я уезда не помню, - пояснил Федор.
Где находится имение Татищева, мы выяснили у градоначальника Пскова. Бумага с просьбой о содействии для исполнения дел государевых, подписанная всесильным главой Тайной Канцелярии, воистину творила чудеса.
Когда мы подъехали к усадьбе Татищева, я немного прифигел. Сначала на дальних подступах к имению нас остановила стена огня. Она была высотой метров десять и горела совершенно бесшумно. При этом запах гари был, а шума и треска пламени нет. Да и запах гари был специфический. Это была скорее вонь сгоревшего мяса, чем сжигаемых дров. И абсолютно не было видно, чем этот огонь питается. Огонь висел в нескольких сантиметрах над дорогой и уходил по просеке влево и вправо от дороги, насколько хватало глаз. Деревья, стоявшие по обе сторон от просеки, даже не обуглились, да и на самой просеке трава была вполне себе зеленая и свежая.