На берегу
Шрифт:
— Ваш “феррари” здесь?
— Я на нем приехал.
— Да, верно. Я же слышал. Смогу я увидеть его отсюда, из окна?
— Да, он тут, рядом.
Тауэрс поднялся и в пижаме подошел к окну.
— Черт подери, вот это машина! Что вы будете с ней делать?
— Участвовать в гонках. Времени осталось мало, так что гоночный сезон откроют раньше обычного. Обычно начинают не раньше октября, когда дороги просохнут. Хотя и зимой понемножку состязались. Я тоже до нашего рейса два раза гонял.
— Да, вы говорили. — Дуайт снова лег. — А я никогда не участвовал в
— Душа в пятках. А как только все позади, хочется начать сызнова.
— Вы и прежде этим занимались?
Физик покачал головой.
— Не было ни денег, ни времени. Но я всю жизнь об этом мечтал.
— И таким способом вы хотите со всем покончить?
Короткое молчание.
— Да, хотелось бы так. Чем издыхать в грязи и рвоте или глотать те таблетки. Только неохота мне разбивать машину. Это ведь настоящее произведение искусства. У меня не хватит духа умышленно ее уничтожить.
— Пожалуй, вам и не придется сделать это умышленно, если вы будете гонять по непросохшим дорогам на скорости двести миль в час,— усмехнулся Дуайт.
— Ну, об этом я тоже думал. Пускай теперь это, случится в любой день, я не против.
Тауэрс кивнул. Потом спросил:
— Не может случиться, что то движение замедлится и даст нам передышку, такой надежды нет?
Джон Осборн покачал головой.
— Ни малейшей. Никаких признаков, пожалуй, наоборот — процесс немного ускоряется. Вероятно потому, что чем дальше от экватора, тем меньше пространство, поверхность планеты; от широты к широте радиация продвигается быстрее. Видимо, последний срок — конец августа.
Тауэрс опять кивнул.
— Что ж, приятно знать. По мне пускай бы и раньше.
— Вы собираетесь опять выйти в море на “Скорпионе”?
— Такого приказа у меня нет. К началу июля лодка будет в полной готовности. Я намерен до последнего оставить ее в распоряжении австралийских властей. Наберется ли у меня достаточно команды, чтобы выйти в плаванье,— другой вопрос. Большинство обзавелось тут в Мельбурне подружками, примерно четверть женились. Может быть, им и думать противно о новом рейсе, кто их знает. Думаю, не пойдут.
Помолчали.
— Я почти завидую вам с вашим “феррари”,— негромко сказал Дуайт. — А вот мне предстоит нервотрепка и работа до самого конца.
— А почему, собственно? — возразил физик. — Вам надо бы взять отпуск. Поездить, посмотреть Австралию.
Американец усмехнулся:
— Не так много от нее осталось, что уж смотреть.
— Да, верно. Хотя есть еще горы. По Маунт-Баллер и по Хотэму лыжники носятся как угорелые. Вы ходите на лыжах?
— Уже лет десять не ходил, отвык. Не хотел бы я сломать ногу и встретить конец прикованным к постели… Послушайте,— прибавил он не сразу,— а там в горах не ловится форель?
Джон Осборн кивнул.
— Рыбная ловля у нас отличная.
— Только в определенное время разрешается или можно рыбачить круглый год?
— В Эйлдон Уэйр окуня берут круглый год. На блесну, с лодки. А в небольших горных речках хорошо ловится форель. — Он слабо улыбнулся. — Но сейчас
Оба минуту помолчали.
— Да, времени в обрез,— сказал наконец Дуайт. — Я не прочь бы денек-другой поудить форель, но, судя по вашим словам, тогда мы будем слишком заняты другим.
— По-моему, невелика разница, если в этом году вы начнете на две недели раньше.
— Вот этого я не хочу,— серьезно сказал американец. — У себя в Штатах
— пожалуй. Но в чужой стране, я считаю, надо строго соблюдать все правила.
Время шло, на “феррари” не было фар, а медленней пятидесяти миль в час его не поведешь. Джон Осборн собрал бумаги, уложил в папку, простился с Тауэрсом и собрался в город. И уходя, в гостиной Дэвидсонов встретил Мойру.
— Как он, по-твоему? — спросила девушка.
— В порядке,— ответил физик. — Разве что свихнулся малость.
Мойра чуть нахмурилась, это уже не о детских игрушках.
— А в чем дело?
— Пока мы еще не отправились к праотцам, он хотел бы день-другой порыбачить,— отвечал двоюродный брат. — Но ловить форель разрешается только с первого сентября, и он не желает нарушать правила.
Мойра ответила не сразу:
— Ну и что тут такого? Он соблюдает закон. Не то что ты со своей мерзкой машиной. Где ты достаешь бензин?
— Она заправляется не бензином. Я добываю горючее из пробирки.
— Подозрительно попахивает твоя добыча,— заявила Мойра.
Она следила, как он уселся на низком сиденье и застегнул шлем, злобно затрещал оживший мотор, и машина умчалась, оставив на клумбе двойную полукруглую вмятину — след разворота.
Спустя две недели, в двадцать минут первого, мистер Алан Сайкс вошел в маленькую курительную клуба “На природе”, намереваясь выпить. Обед подавали начиная с часу дня, и в комнате еще никого не было; мистер Сайкс налил себе джину и стоял в одиночестве, обдумывая некую задачу. Будучи директором департамента по делам охоты и рыболовства, он в своих действиях, невзирая ни на какие политические соображения, неизменно соблюдал благоразумные правила и законы. Нынешние смутные времена перевернули привычный порядок, и теперь он маялся, выбитый из колеи.
В курительную вошел сэр Дуглас Фрауд. Что-то походка у него нетвердая и лицо еще краснее обычного, мысленно отметил мистер Сайкс.
— Доброе утро, Дуглас,— сказал он. — Могу составить вам компанию.
— Спасибо, спасибо,— обрадовался старик. — Выпьем с вами испанского хереса. — Он налил себе и Сайксу, рука его тряслась. — Знаете, я считаю, в нашей клубной комиссии по винам все посходили с ума. У нас больше четырехсот бутылок великолепного хереса, сухой Руи де Лопес 1947 года, и комиссия, похоже, собирается так и оставить все это в погребе. Дескать, члены клуба все не выпьют, слишком высока цена. Я им сказал — не можете продать, говорю, так раздавайте даром. Не пропадать же добру. Так что теперь этому хересу одна цена с нашим австралийским. — И через минуту прибавил: — Дайте я налью вам еще, Алан. Качество выше всяких похвал.