На арене со львами
Шрифт:
— Сами понимаете, о чем, о чем, а уж об этом и речи быть не может,— объяснял потом Моргану заместитель главного редактора, и тон у него был слегка укоризненный, словно он винил Моргана в том, что хозяину помешали пить коньяк.— Во-первых, профсоюз так или иначе не разрешит никого уволить, разве уж если выкрадут из типографии целый печатный станок. Но хозяин никогда и не допустил бы, чтоб ему что-либо диктовали, будь ты хоть губернатор, хоть кто другой. Ошибка Хинмена в том, что он должен был пригласить хозяина на партию в гольф или в крайнем случае выразить протест по всей форме и потребовать, чтоб в газете
Но ни о чем таком даже и помину не было, когда несколько дней спустя, впервые за все время работы в газете, Морган услышал в телефонной трубке голос хозяина. Они дружески потолковали о том о сем, о политике, о Ближнем Востоке и прочих непреходящих проблемах. Потом, ни словом по обмолвясь о звонке Хинмена, хозяин сказал, что находит статью Моргана «весьма любопытной».
— Нужно будет по ходу дела сообщать больше подробностей,— посоветовал он.
— Их, говорят, там невпроворот, и я сделаю все, что могу.
— Прекрасно. Я в вас не сомневаюсь. По-моему, мы просто не имеем права по каким бы то ни было соображениям замалчивать подробности, если на них основано столь серьезное обвинение.
Понять сущность этого высказывания для Моргана не составило труда.
— Будьте спокойны,— сказал он.— Все будет доказано неопровержимо и окончательно.
— Я спокоен, мистер Морган. Мы все здесь очень вам доверяем. Просто мы имели много случаев убедиться, что раз выдвинутое обвинение нелегко потом перечеркнуть в умах людей, как его ни опровергай. Урон все равно нанесен, даже если обвинение окажется напраслиной.
Это действительно был непреложный закон, который должен зазубрить каждый газетчик, но в то утро, когда вышел номер с его статьей, Морган еще не знал, что с ним будут разговаривать в таком пусть осторожном, но все же предостерегающем тоне.
В троллейбусе, выехавшем на Пенсильвания-авеню, он снова развернул газету; его статье дали всего одну колонку, и то на нижней половине листа, но имя Хинмена вынесли в подзаголовок восьмым кеглем, и можно было не сомневаться, что от-туда оно бросится в глаза всем политикам в Вашингтоне. Уже тогда были основания предполагать, что эта публикация обернется кругленькой суммой в банке на имя Ричмонда П. Моргана, и так оно потом и вышло, вот почему он до сих пор носил вырезку в бумажнике, вместе с командировочными деньгами.
А в то утро, когда начиналось расследование, он, естественно, приехал в особенно приподнятом настроении, написал на регистрационном листке свою фамилию и занял самое лучшее место за столом для прессы. Он знал, конечно, что поначалу репортеров будет немного, но все-таки его статья могла привлечь кое-кого и сверх ожидания, так что лучше занять место в первом ряду, а не то, он знал, когда вскроются обстоятельства дела, повалит народ, и тогда уже будет поздно. Андерсон попытался заполучить большой сенатский зал для закрытых заседаний, но ему было отказано: именно потому, считал он, что сенатское руководство не хотело предавать дело широкой огласке. Им дали небольшое помещение в первом этаже старого здания сената: внушительная старинная люстра, несколько телефонных справочников в застекленном шкафу, стол президиума для досточтимых господ сенаторов и с полсотни стульев для публики. Степы были зеленовато-коричневые,
Всего несколько репортеров и два или три любопытных из публики сидели здесь, когда двери распахнулись и вошел Хант Андерсон, слегка пригнувшись на пороге, но зря: двери в сенате были сделаны в расчете на мифических сенаторов-исполинов. Под мышкой Андерсон держал небольшую папку. Морган прошел мимо устанавливавшей аппарат стенотипистки следом за ним и оперся локтями о пыльный стол орехового дерева. Андерсон, точно складная лестница, опустился в председательское кресло с высокой спинкой.
— Ну вот, начинается,— сказал Морган.
Впервые за свое пребывание в Вашингтоне он испытывал головокружительное чувство уверенности в себе, когда разбираешься в том, что происходит, гораздо лучше, чем любой из твоих собратьев по профессии, и видишь игру на сто ходов вперед. Благодаря той статье в газете Морган вышел на передовой рубеж, его статья — событие, веха; она означает не только деньги в банке, она принесла ему веселое и гордое чувство профессионального удовлетворения, ведь он про себя всегда знал, на что он способен, и вот теперь сумел показать это всем.
— Да, официальная часть начинается,— отозвался Андерсон.
— Я не про работу вашей комиссии. Я про то, что меняется ход истории.
Андерсон улыбнулся, на его угловатом лице появилось застенчивое выражение.
— А что ж, вполне может быть и так. Каким-нибудь непредвиденным образом.
— Когда вы думаете добраться до Хинмена?
— Публично, может быть, и никогда.— Он оглянулся, удостоверился, что их никто не слышит.— Ваша статья изрядно подлила масла в огонь.
— А вы как думали?
— Так и думал. На меня со всех сторон оказывают нажим, вы даже не поверите.
— А если вас уломают оставить Хинмена в покое, кто ж тогда будет изменять историю?
Андерсон упрямо мотнул головой.
— Меня им не уломать. Может, попробуют, конечно, придушить, ее знаю. Но что бы ни случилось со мной, Хинмену, я полагаю, так или иначе не уйти от разоблачения, раз уж его имя появилось в вашей газете.
— Вы что, рассчитываете на свободную прессу демократической Америки, думаете, она не даст спуску злодеям? Напрасно. Никто за вас ничего не сделает, так и знайте.
Подошел еще один репортер.
— Мы слышали, сенатор, что вы собираетесь вызвать на заседание вашей комиссии губернатора Хинмена. Это верно?
Он говорил с полнейшим равнодушием автомата, его будто бы нисколько не интересовало, что на самом деле ничего такого они не слышали, а просто прочли статью Моргана, который сидит рядом. В эту минуту Морган по-настоящему почувствовал, что достиг вершины и своем деле.
— Видите ли,— отвечал Андерсон,— губернатору Хинмену, безусловно, известно многое по интересующему комиссию вопросу, и я не исключаю, что по ходу дела он захочет дать показания. Посмотрим, как все сложится.