На арене со львами
Шрифт:
— Но статуя действительно на него похожа?
— Судя по фотографиям, не очень. А живого я его почти не помню. Припоминаю только копну седых волос и свирепый голос. Руки у него были крепкие и сильные. Он вынимал меня из кроватки, подбрасывал к потолку и ловил на лету. Это я хорошо помню. Иногда я плакал от испуга, и он выходил из себя. Помню, каким бешеным становился его голос и как он меня стискивал. А у этого истукана руки хилые. Словно у Христа.
Морган подошел поближе и взглянул на пьедестал, Свет фар не доходил сюда, и он разобрал только крупную черную надпись: «Зубр Дарем Андерсон».
—
— Я не хочу этого слушать,— сказал Морган.— Здесь вы хороните своих мертвецов,но не я.
— А все-таки вы рассвирепели, едва вспомнили, что он отнял у вашего отца какие-то жалкие доллары. Хотя в этом даже не было ничего личного — всего-навсего частное проявление всеобщей коррупции, которая росла вокруг него, как гнойник. Вас бесит такая мелочь, Морган, а как, по-вашему, было жить мне, зная, что в жилах у меня течет кровь Старого Зубра? Ведь мне тогда было тридцать лет, вот как теперь вам. Давным-давно, может, в те времена, а может, и раньше, в одну прекрасную ночь, когда я был пьян куда больше, чем сейчас, приехав из армии в отпуск домой, я явился сюда, а ночь была ясная, лунная, и обмочил его могилу. И статую тоже. Не беспокойтесь, сейчас я этого делать не стану. Еще одно различие между тридцатью и тридцатью восемью.
— К черту! Уйдем отсюда. Все это меня не касается.
— Да нет, касается. О том и речь.
Андерсон говорил ласково, словно с ребенком. Он снова повернул Моргана лицом к изваянию Старого Зубра. Морган подчинился власти этой тяжелой руки, этих слов, не сопротивляясь. Кругом стояла тишина — только шуршал ветер да звенели цикады ,а если бы Морган и посмотрел вверх, деревья все равно заслонили бы от него звезды. Он был замкнут в ночи, чугунная ограда была высокой, непреодолимой, а свет фар у них за спиной отбрасывал меж памятниками нелепые жуткие тени, словно намечая места потемнее для будущих могил, для будущих мертвецов.
— И всегда был человеком,— сказал Андерсон.— Вот в чем суть. С этим я еще могу жить. И может быть, я даже зря осквернил его могилу. Личного уже ничего не осталось, потому что он и вправду всегда был человеком. Не сверхчеловеком, а человеком, как вы и я. Каждая его подлость, каждое преступление, каждый закон, который он нарушил, каждый человек, которого он купил, обманул, погубил, каждый, кем он воспользовался для собственных целей, сточная яма коррупции, в которую он превратил этот штат, — все это, как и написано здесь, доказывает, что он всегда и во всем был человеком. Он делал то, что делают люди. Он осквернял все, к чему прикасался. Когда-нибудь я к этому добавлю еще два слова.
Он умолк, выжидая, склонив голову набок, впиваясь в Моргана близорукими глазами. Морган молчал.
— «Как вы»,— сказал Андерсон.— Вот что я добавлю, чтоб
— Так почему же вы полагаете, что способны изменить историю? — спросил Морган.— Если считать, что он просто делал то, что делают все люди?
— Потому что я хочу рискнуть. Я не могу вернуть деньги, которые он украл. Я не хочу той власти, которая была у него. Я хочу только одного: не развращать людей и ничего не превращать в дешевку. Доказать, что это вовсе не обязательно. Я просто хочу выявить в человеке лучшее, а не худшее. Быть может, в конечном счете я просто хочу, чтобы помнили меня, а не Старого Зубра.
— Но ведь вся эта сволочь вас растопчет, неужто вы не понимаете? — сказал Морган.— Они могли стерпеть Старого Зубра, но того, о чем вы говорите, они не стерпят.
Теперь он чувствовал себя старше, мудрее, искушеннее в делах людей и в судьбах мира. Андерсон улыбнулся той спокойной, радостной улыбкой, которая преображала его бесстрастное лицо, придавала ему мягкость и обаяние. А в ту ночь она сделала его молодым, пылким и потому красивым. И как раньше, на лугу, под неисчислимыми звездами, Морган невольно подумал, не мог не подумать: да, пожалуй, стоит попробовать.
— Меня они не растопчут,— сказал Андерсон.— Я ведь сын Старого Зубра. Во мне течет его кровь.
Они медленно пошли назад к машине. Андерсон сел за руль, но мотора не включил.
— А когда я сделаю то, что хочу сделать,— сказал он,— вот тогда я вернусь сюда и припишу эти два слова.
Морган оглянулся на смутно белеющее изваяние Старого Зубра, на его благословляющие руки. Видение исчезло, Моргана пробирал озноб.
Он был рад, что в странной, зловещей тьме не сумел разглядеть каменное лицо, не прочел в мраморных глазах угрозу разделаться с сыном.
— Насколько я могу судить,— сказал Морган,— он предпочел бы, чтобы вы еще раз осквернили его могилу.
Андерсон завел мотор. Ночную тишь разорвал грохот, и под оглушительные выхлопы Морган с трудом расслышал ответ:
— Как будто я с этим спорю!
РАССКАЗЧИК II
Зажглось табло «Пристегнуть ремни». В кресле через проход мирно спал Гласс, и даже пластырь на его молодом, безмятежном лбу белел, как флаг капитуляции.
— В уборную еще успею? — спросил Френч у рыжей стюардессы. Она кивнула и показала рукой в носовую часть самолета. Френч с трудом встал и целеустремленно двинулся вдоль прохода.
Верхние плафоны уже давно пригасили, теперь в дальнем конце салона появилась вторая стюардесса, она проверяла ремни на спящих пассажирах. Рыжая проводила Френча и сразу же вернулась назад.
— Возьмите-ка вот.— Она наклонилась и всунула Моргану в карман пиджака несколько бутылочек; они звякнули едва слышно из-за ровного гудения моторов.— Вашей марки всего несколько штук осталось. Только морока возиться с ними, назад укладывать.
— Спасибо.
Морган поглядел на ее усталое лицо. Крупная, широкая в кости, такие рано начинают полнеть. Рыжие волосы немного растрепались, заученная улыбка исчезла. Как ее зовут, Морган не помнил и решил прибегнуть к одному из самых испытанных способов завязать разговор.