Мысли
Шрифт:
Марико, не привыкшая к подобным шуткам, совсем растерялась и не знала, что нужно ответить и куда деваться от его смеющихся глаз.
– Господи, какая же ты...
– вырвалось у де Линта невольно; рука потянулась к её лицу, коснулась горячей щеки.
Девушка только смотрела большущими испуганными глазами, ошеломлённая собственными эмоциями.
Эта робкая покорность сводила с ума почище выдумок и уловок всех женщин, что он знал... Эрик взял её руки, стискивавшие простыню, и, не сводя глаз с её лица, прижал обе к губам. Такие крохотные хрупкие пальчики... так покорно разжались, подставив маленькие ладошки
Чёрт. Надо прекращать это...
Эрик, уже без тени улыбки, взглянул в растерянное лицо девушки, поднялся, не отпуская её рук и потянув за собой. Дурацкая оказалась идея. Теперь Марико стояла совсем рядом. Пришлось сделать над собой серьёзное усилие, чтобы просто спокойно отступить на полшага назад и произнести:
– Завтрак остынет. Пойдём?
Заставил себя отпустить, наконец, её руки. Девушка вздохнула, кажется, с облегчением, и послушно пошла за ним на кухню, тайком оправляя смявшееся за ночь платье.
От омлета она отказалась, взяла только кофе и пила его маленькими глотками, не поднимая глаз от чашки. Эрик попытался завязать разговор, но ресницы поднялись, показав сдерживаемые слёзы, и де Линт замолчал. Только когда девушка отставила чашку, осторожно дотронулся до её руки и спросил:
– Сердишься?
Марико покачала головой отрицательно.
– О чём думаешь?
– Мне нужно ехать в гостиницу, - сказала она тихо.
– Но мы же вчера договорились, ты можешь оставаться здесь.
Девушка посмотрела почти укоризненно.
– Нет. Не могу. Ваше начальство узнает, и будут неприятности.
– Но в гостинице тебя сложнее защитить. Я не могу этого позволить! И подвести тебя под программу защиты свидетелей будет тяжело. Придётся ещё доказывать, что ты действительно свидетель, - не всякий поверит в то, что ты видишь... На это может уйти куча времени, и вся затея просто потеряет смысл.
Марико вздохнула и надолго замолчала, глядя перед собой.
Спустя минут пять Эрик всё-таки решился осторожно сказать:
– Может быть всё-таки поедем к твоему знакомому?
Девушка замотала головой, кусая губы.
– Марико, ну пойми - это был бы самый лучший вариант. Ты будешь в безопасности, я смогу установить нормальное наблюдение...
– Значит... у меня нет выбора?
– прошептала она сквозь слёзы.
– Ну... видимо, так.
– Подумал и решился спросить: - Но почему ты так расстраиваешься? Боишься, что в доме друга многое будет напоминать об отце?
– И это тоже...
– Не понимаю.
– Эрик вскочил, заходил по кухне, ероша волосы.
– Друг отца, видимо, близкий, должен быть рад тебе. Воспоминания тебя вроде бы не сильно пугают. И тем не менее, ты плачешь, словно тебя отправляют на казнь. Ты с ним в ссоре?
Марико покачала головой отрицательно. Де Линт взгромоздился на подоконник, тщетно пытаясь разобраться в мотивации девушки.
Затянувшееся молчание затягивало в себя доносившийся с улицы шум и пробившийся ненадолго солнечный свет.
– Я знаю его с тех пор, как помню себя...
Тихий прерывающийся голос девушки показался неестественно громким в напряжённой тишине. Де Линт не решился что-либо спрашивать. Марико продолжила говорить сама.
– Он часто бывал у нас в гостях, а мы - у него. А когда мне было тринадцать, я вдруг поняла, что... полюбила его...
Марико
– Это было так глупо! Он старше меня на двадцать один год. У него жена и двое детей...
"Час от часу не легче!" - подумал Эрик, не заметив, что его лицо выдало эту мысль совершенно. Ему вдруг стало трудно дышать, но он все же спросил:
– Так ты всё ещё... любишь его?
– Я не видела его больше четырех лет, - проговорила Марико, опустив голову.
Де Линт молчал, с трудом разбираясь в собственных эмоциях, смешанных из сочувствия и неожиданной ревности, и не находя, что ответить.
– Я очень старалась скрыть свое сумасшествие, - заговорила снова девушка.
– Раньше я с порога бросалась ему на шею и не отходила ни на шаг, но вдруг поняла, что уже не могу этого делать. Мне становилось почти плохо, едва в прихожей раздавался его голос. Я убегала к себе, потом собиралась с силами и выходила, потому что мама, хоть и не любила папиных друзей, но на приличиях была помешана... Не выйти к гостю - целый скандал... И я выходила. Хотя мне было страшно встретить его взгляд, страшно сидеть рядом за столом, страшно прикоснуться нечаянно к его руке...
Эрик со смешанным чувством слушал срывающийся голос Марико, она же словно говорила сама с собой, глядя на свои руки, рассеянно теребившие поясок платья.
– Сначала я не могла говорить об этом даже с папой, но потом не выдержала и призналась. А потом Агне...
– девушка запнулась на имени, с трудом переводя дыхание, - ...он тоже догадался... А может, папа ему рассказал. Однажды он уехал в Нью-Йорк, мама ушла в гости, и я была одна... И вдруг пришёл Агне... Он сказал мне столько хорошего в тот день, был так нежен и тактичен, но я... я уже почти ничего не помню - так сильно трусила тогда... Помню только, как он сказал, что я очень хорошая и нравлюсь ему, но он... любит свою жену Кристен и детей... Он сидел в кресле у меня в комнате, а я стояла у окна и боялась повернуться, чтобы он не увидел, как я плачу... Он всё равно увидел и пытался утешить меня, обнял...
– Марико зажмурилась, всё ниже опуская голову.
– А я не могла остановиться и обещала ему, что больше не увижу его никогда-никогда. И он вдруг испугался и взял с меня слово, что я ничего не буду с собой делать. Только я об этом и не думала! Разве я могла причинить ему хоть малейшую боль?.. А потом... он поцеловал меня. Один раз. Совсем невинно. И... ушёл. В следующий раз, едва он пришёл, я сбежала в библиотеку и делала так каждый раз. А через два месяца... умер папа, и Агне перестал приходить к нам, потому что мама...
Голос девушки перешел в почти неразличимый шепот и растворился в солнечных лучах. Эрик посмотрел на неё, и увидел, что она всё ещё плачет - тихо, не пытаясь скрыться, и эти тихие слезы вдруг так перевернули де Линта, что он долго молчал, растирая руками лицо.
– Почему ты рассказала мне всё это?
– решился он, наконец, спросить, едва справившись с отказавшим вдруг голосом.
То есть, понятно было, что она хотела этим рассказом объяснить, почему так упрямо не желает ехать к другу отца. Но получилось слишком откровенно... Чужим малознакомым фэбээровцам девятнадцатилетние девочки такого не рассказывают...