Мыс Иерихон

Гардинер Мэг

Джесси положил руки мне на плечи.

— Эван.

Я была так взволнована, что едва слышала голоса полицейских. Я не могла разжать своих объятий, но чувствовала, что Джесси пытается оторвать меня от себя, и слышала, как он вышел с полицейским из дома, чтобы объяснить ему причину ложного вызова. Я стояла на коленях на полу и смотрела сквозь зеркальные стекла окон. Ветер начал поднимать на океане зыбь. Потом послышалось, как полицейский заводит двигатель своей патрульной машины, а Джесси закрывает парадную дверь. Я встала.

— Где «глок»?

Он подъехал ко мне и был явно встревожен.

— Я положил

его в спальне. Полицейские начинают нервничать, стоит им увидеть открыто лежащее оружие. Что случилось?

— Дай его мне, — сказала я и направилась в спальню.

Он поехал за мной.

— Эван. — Он поймал меня за запястье. — Какого черта? — Он посмотрел на мою руку, которую сжимал в своей. — Да ты вся дрожишь.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Не делай этого, — сказала я.

Джесси наконец понял, о чем я говорю, и не пытался скрыть этого. Его рука безвольно упала на колени.

— Пожалуйста! О Боже, Джесси, не делай этого. — Я больше не могла стоять и рухнула на кровать. — Я вижу, сколько боли это тебе причиняет. Но самоубийство — это не выход.

— Эван, перестань.

— Нет. Пожалуйста, дорогой. Мы найдем какой-нибудь выход.

Джесси тер себе лоб.

Я схватила его за руку:

— Посмотри на меня.

Он посмотрел.

— Твоя смерть ничего не изменит. А Сандовали тебя к себе отнюдь не зовут.

Он окаменел. Я продолжала держать его.

— Ты знаешь, как рассердились бы на тебя Исаак и Адам, если бы ты покончил с собой из-за того, что они умерли? Они ужаснулись бы.

Он смотрел в пол. Так, словно его вымочили в грязной луже, и сидел сгорбившись, положив руки на колени.

Я положила свою руку на его.

— Я люблю тебя. Позволь мне помочь тебе пройти через все это.

— Эван, не делай этого.

Он выпрямился и сидел с отсутствующим видом.

— Нет. Я тебе этого не позволю.

Он закрыл глаза.

— Перестань.

— Не перестану. Если ты умрешь, я начну тебя преследовать. Отсюда и до тысячелетнего царствия Христова и буду стегать тебя по твоей заднице до тех пор, пока от нее ничего не останется. И ты почувствуешь такую боль, которую себе и вообразить не можешь. Я буду изводить тебя до тех пор, пока эта Богом проклятая Вселенная не сгорит дотла.

Он зажмурился.

— Ты понимаешь? Я знаю, что ты ничего не боишься. Но ты должен бояться меня. — Я встряхнула его. — Дошло до тебя?

— Дошло, — ответил Джесси и долго сидел неподвижно. Потом он открыл глаза и посмотрел на меня. — Я же сказал тебе, что никто тебя не тронет, пока я жив. И сказал вполне серьезно. Я никуда не собираюсь уходить.

— Честное слово, Блэкберн?

— Да.

Я выдерживала его взгляд, пока зрение не начало затуманиваться и мне не пришлось вытирать глаза от слез, которые уже катились по щекам. А потом он начал перебираться со своей коляски на кровать, чтобы сесть рядом со мной.

Я крепко обняла его.

— Я просто дура. Я была настолько погружена в свои собственные проблемы, что не замечала того, что происходило с тобой. Я знаю, что такое боль и печаль. Если я тебе ничем не могу помочь, давай поищем того, кто мог бы это сделать.

— Эван, ты можешь остановиться. Я уже вполне понял твою мысль.

— Я хочу еще раз повторить ее для большей ясности.

— Несколько дней назад,

когда я допустил, чтобы занесло мою машину…

— Господи Иисусе! Когда я сказала, что ты убьешь себя, я только хотела встряхнуть тебя. Я отнюдь не давала тебе разрешения на самоубийство.

— И ты сильно встряхнула меня. Ты поставила меня перед выбором.

Мне вспомнился призрак, витавший надо мной в больнице, и как я чувствовала, что смерть очень близка. И я еще крепче обняла его.

— А когда появилась Лили Родригес и сказала, что ты исчезла, я чуть с ума не сошел. Я должен был отыскать тебя. Ты значишь для меня больше, чем что бы то ни было. Я остаюсь. Я хочу быть рядом с тобой.

— Я тоже этого хочу.

Он так хорошо меня знал, что я просто не могла притворяться.

— С Марком Дюпри ничего не было и быть не может. — Я выдержала его взгляд. — Извини.

— Тебя не в чем извинять. Я был просто дураком. Стоит мне подумать, что со мной все в порядке, как нечто является из мрака и хватает меня за глотку.

— Когда это происходит, говори об этом мне. Тебе не следует нести эту ношу одному.

Он крепко прижал меня к своей груди и приник головой к моей шее. Так мы и держали друг друга.

Не говоря больше ни слова, я взяла его, повалила его на себя. Я так нуждалась в его тепле, страстно желала почувствовать сладость его губ, почувствовать касание его тела. Прошло так много времени. Хотелось перестать думать, только чувствовать, ощущать его близость и понимать, насколько мы близки. Мне хотелось отдаться ему полностью, так, чтобы он мог войти в меня. Его губы касались моих, касались моей шеи. Он расстегивал мою блузку, целовал мои груди, а я стонала низким голосом и изгибала спину дугой. Он подтянулся дальше в кровать, а я пыталась сорвать с него рубашку, потом разорвала ее, целовала его грудь, плечо, руку, ладонь, сосала пальцы, лизала запястья и подмышки, расстегнула молнию на его брюках, сунула руку вниз и нашла его, держала его, гладила его, гладила сильно, потому что он мог это чувствовать. Потом я выскользнула из-под него, сняла с него ботинки, носки, брюки и трусы, а он тем временем пытался снять с меня джинсы, расстегивая молнию. Потом он провел рукой по моей спине под трусики. Мы были в сложном положении, но мне не хотелось ни останавливаться, ни думать, ни допускать никаких перерывов, не позволять уйти этому мгновению. Я сняла свои джинсы и упала на него. Он раздвинул мне ноги. Все остальное было из области ясного света и счастливых эмоций.

Глава тридцать третья

Рики включил звук с помощью пульта дистанционного управления. Он не очень опоздал. Действие передачи развертывалось на вертолете учебного центра. Ему очень нравились эпизоды с вертолетом. Они всегда заканчивались тем, что «магнум» садился и сидел на своих полозковых шасси. Может быть, тот эпизод немножко поднимет ему настроение.

В доме стояла тишина, а «БМВ» куда-то уехал. На сердце у него был камень, и оно продолжало учащенно биться. Перед глазами все плыло. Как это говорится в песне Джексона Брауни — может, оттого, что он слишком долго держал их открытыми и слишком много видел. Да, сам он чувствовал себя опустошенным. Было жарко. Он пошел на кухню, чтобы попить чего-нибудь холодного, и обнаружил ее записку.