Мыс Доброй надежды
Шрифт:
— Вы были во время моретрясения на Н.?
— Служить-то я служил на Н., но в это самое время находился в командировке на материке. Алексей Кирьянов тогда отличился. Старшина первой статьи. Редкой находчивости и отваги пограничник. Вот о ком следует писать. Обязательно порасспрошайте о нём Николая Ивановича. Самого-то Кирьянова вряд ли там застанете — наверное, уже отслужил свой срок и уехал.
«Алексей Кирьянов», — записал я в блокнот.
— А цунами мы учимся предсказывать, — закуривая трубку, продолжал Самсонов. — Для этого специальные научные станции и несут теперь круглосуточную
…Спустя трое суток после того, как «Ломоносов» покинул наконец-то японский порт Отару и, миновав пролив Лаперуза, зашёл в Корсаков на Южном Сахалине, на горизонте возникли Курильские острова. Погода снова прояснилась, и все пассажиры высыпали на палубу. Словно и не было страшных дней тайфуна, словно и не было недавней опасности и тревог.
ГЛАВА ВТОРАЯ
КИРЬЯНОВ И МАРИНКА
После напутственных прощальных речей грянул марш. Было пасмурно, и медь оркестра не блестела, а лишь тускло отсвечивала. Радостно взволнованные матросы и старшины, отслужившие на Курилах свой срок, спустились на катер. Последним спрыгнул с пирса старшина первой статьи Алексей Кирьянов. Зарокотал мотор, и катер рванулся вперёд, оставляя за кормой пенистые водоворотики.
Провожающие замахали фуражками, бескозырками: «Счастливого пути! Пишите!» С катера в ответ: «Счастливо оставаться! Не поминайте лихом!»
Рядом с капитаном первого ранга Самсоновым, который вместе со мной высаживался на остров, чтобы хоть часок, пока шла разгрузка, повидаться со старыми друзьями, на корме стоял Кирьянов. Он крутил над головой бескозырку, и я подивился, что на его лице нет и тени радости. А ведь он тоже возвращался домой.
Маринка прильнула к Баулину, горько заплакала.
— Ну что ты, доченька, ну что ты, не плачь! — успокаивал её капитан третьего ранга.
— Мы так любили друг друга! — вымолвила девочка.
Катер шёл ходко и минут через пятнадцать привалил к стоящему на внешнем рейде «Ломоносову», который привёз на остров Н. продовольствие, новый опреснитель морской воды, несколько станков, книги, посылки и почту.
Провожающие не расходились, с невольной грустью глядя, как с борта парохода спустили трап, как едва заметные фигурки людей поднялись на палубу, как наконец, выбрав якорь, «Ломоносов» попрощался с островом протяжным басовым гудком и взял курс на север.
Мне оставалось пожалеть, что я разминулся с Алексеем Кирьяновым, «Вот о ком следует писать!» — вспомнились слова Самсонова,
— Пошли, Мариша, домой, — сказал Баулин. Девочка вытерла кулачонками покрасневшие глаза, ответила:
— Пошли…
На стоящих у причала сторожевых кораблях, недавно возвратившихся из дозора, происходила приборка. Редкий для октября тихий ветер едва шевелил зелёно-голубые флаги пограничного флота. Мутно-свинцовые волны лениво накатывались на склизкие, обросшие зелёными лохмами водорослей сваи. Неподалёку от стоянки кораблей строилось похожее на цех здание. Из-за высокой, отвесно падающей в океан скалы
Крутой каменистой дорогой мы поднимались от морбазы к небольшому посёлку привезённых с материка домиков. Десятый час был на исходе, а солнце всё ещё не могло осилить толщу низких серых туч, отчего всё вокруг тоже казалось серым, унылым. Голые скалы в заплатах лишайников, нагромождения камней, напоминающие развалины древнего города, и вокруг ни единого деревца, ни единого кустика,
Дорога свернула влево, и в прямоугольной скалистой выемке, словно в громадной раме, вырисовался конус вулкана, спрятавшего в тучах свою вершину. Под ногами похрустывали обломки застывшей лавы.
— Ты не устала, Мариша? — спросил Баулин. — Давай-ка я тебя понесу.
Маринка помотала головкой:
— Не, я сама, — и побежала вперёд. Я не удержался и спросил:
— Николай Иванович, а почему бы вам не отправить Маришу на Большую землю, к родным? Уж больно сурово у вас тут на острове.
— На будущий год отправлю. Придётся отправить, — сказал Баулин. — На будущий год мы станем совсем большими — пойдём в первый класс. — Сквозь грусть на лице его промелькнула улыбка. — А что до климата, так ведь Мариша здесь выросла, она у меня, можно сказать, коренная курильчанка: когда мы приехали сюда, ей не было и двух лет.
Я огляделся вокруг. Тучи немного развеяло, и вулкан показал свою усечённую главу. Внизу, левее морбазы, виднелись остатки фундаментов никуда теперь не ведущей дороги. «Моретрясение бед наделало», — догадался я.
— Пришлось перебраться повыше, — перехватив мой взгляд, объяснил Баулин и показал на стройку. — А это наши будущие судоремонтные мастерские. Новый народ скоро приедет, новые жители.
На утёсе, куда мы поднялись, стояли неподалёку друг от друга выщербленные временем и непогодами большой каменный крест и скромный обелиск, увенчанный пятиконечной красной звездой.
Капитан третьего ранга снял фуражку.
— Кто-то из казаков первооткрывателя Курил Ивана Козыревского.
«4-713…» — с трудом разобрал я высеченную на кресте дату. От имени отважного землепроходца осталось лишь несколько разрозненных букв.
— И таких памятников теперь на Курилах немало, — сказал Баулин, останавливаясь у обелиска.
К красноватому граниту была прикреплена чугунная доска с литыми строками:
ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ, ПАВШИМ В БОЯХ.
ЗА ЧЕСТЬ И ПОБЕДУ НАШЕЙ РОДИНЫ!
ПАМЯТЬ О ВАС, ВЕРНУВШИХ РОДИНЕ
КУРИЛЬСКИЕ ОСТРОВА,
ПЕРЕЖИВЁТ ВЕКА.
Август, 1945 г.
С высоты утёса открывался вид на океанский простор, на соседние острова. Среди туч проглянуло солнце. Далёкий, далёкий путь предстоит пройти ему над мерями, над полями и лесами России.
— «Над моей отчизной солнце не заходит, до чего отчизна велика», — продекламировал Баулин, будто угадав мои мысли.
А Маринка легко, словно горная козочка, взобралась на большой замшелый камень и замахала ручонками. Она махала «Ломоносову», ставшему похожим на чёрного жука, медленно ползущего по бескрайней серо-свинцовой плите.