Мы пришли с миром
Шрифт:
Я подошел к Андрею, присел на топчан, пожал ему руку. Слов у меня не было.
Андрей посмотрел на меня потухшими глазами.
— Спасибо.
Голос прозвучал глухо и безжизненно.
— Могу чем-то помочь? — осторожно спросил я.
— Уже ничем, — все так же безжизненно отозвался Андрей. — Осталось день-два... — Голос у него пресекся.
Мимо степенно прошествовал священник, посмотрел на нас, приостановился, затем развернулся и подошел.
— Крепитесь, сын мой, — тихо проговорил он и положил ладонь на плечо Андрея.
— Я не верую
— Бог посылает вам испытание...
— Бог? — переспросил Андрей ровным голосом. — Мне? Тогда при чем тут мой сын? Почему должна страдать его безвинная душа? Где же Божье милосердие?
— Это испытание для всех нас, — поправился священник.
— Испытание? — продолжал Андрей бесцветным голосом. — Какое же это испытание, когда моя жена умирала в таких муках, которые иначе как пытками назвать нельзя? Если Бог забирает жизнь человека с адскими муками, то какой же он всемилостивый? А если это дьявольские козни, то какой же Бог всемогущий, если позволяет такое? А если Божье испытание и дьявольские пытки — одно и то же, тогда Бог и дьявол — одно лицо. А это равносильно тому, что ни Бога, ни дьявола вообще нет.
Священник покачал головой.
— Ты в горе, сын мой, и твои уста не ведают, что говорят. Прости тебя, Боже!
Он осенил Андрея крестным знамением и пошел своей дорогой.
Андрей повернулся ко мне и попросил:
— Окажи услугу... — Голос у него по-прежнему был ровным и бесстрастным, будто и не дискутировал он только что со священником. — Я тут задолжал врачам за обезболивающее... — Он достал большой ключ и протянул мне. — Сходи в мастерскую, может, там доллары появились, принеси.
Андрей посмотрел потерянным взглядом вдоль коридора.
— Сейчас что — день, ночь?
— Вечер.
— Тогда не забудь зайти в сторожку за стеклодувной и предупреди Егорыча, что от меня. А то он может пса спустить. Пес у него злой...
Я взял ключ и вдруг понял, что могу сделать для Андрея. Лихорадочно зашарил по карманам, выгреб все доллары и положил ему на колени.
— Держи.
Андрей посмотрел на деньги равнодушным взглядом.
— Не знаю, когда смогу отдать долг.
— Ты за кого меня принимаешь? — покачал я головой. — Нашел о чем думать.
— Раньше бы... — тяжело вздохнул он.
Я сочувствующе пожал ему руку, встал, но уйти просто так не смог. Подошел к палате и заглянул сквозь стеклянную дверь.
На высокой больничной койке лежал под капельницей худенький мальчишка, до подбородка прикрытый простыней. Изможденное бледное лицо, закрытые глаза, приоткрытый рот. Как и у всех раковых больных, больше всего поражала идеально лысая после многочисленных сеансов химиотерапии голова. Казалось, он не дышал, и только размеренное, словно щелчки метронома, попискивание кардиомонитора говорило о том, что жизнь в нем еще теплится.
— Олежка давно разучился улыбаться, — сказал Андрей. Он подошел сзади и поверх моего плеча смотрел на сына. Губы у него подрагивали. —
Я тяжко вздохнул. Сказать было нечего.
— Иди, — мягко подтолкнул в спину Андрей. — У тебя свои дела.
И тогда я вдруг понял, что еще могу сделать для него, но для этого обязательно нужно встретиться с объектом. Край как необходимо. И чем раньше, тем лучше. Пока жив Олег.
Я кивнул Андрею и, не оглядываясь, медленно побрел по коридору, хотя очень хотелось бежать. Бежать, чтобы успеть. Однако я не был уверен, что все получится, и не хотел обидеть Осокина. Но как только завернул за угол в следующий коридор, я ускорил шаги.
Святогорский монастырь находился далеко за городом, и меньше чем за час до университетского городка отсюда не добраться. И то, если повезет поймать такси в этой глухомани. Но для меня расстояние не имело значения. Как попал сюда, так и уйду.
Можно было войти в стену прямо здесь, но по коридору сновали монахини и медсестры, и я направился в конец коридора, в туалет. Вначале я хотел войти, запереться в кабинке и уже оттуда шагнуть сквозь стену в стеклодувную мастерскую, однако затем решил по-другому. Время сейчас работало против меня, и надо было спешить. Вряд ли кто поймет, открывал я дверь в туалет или прошел сквозь нее. Если вообще обратит на меня внимание.
Я шагнул в дверь как раз в тот момент, когда она начала открываться внутрь. Отступать было поздно, и пришлось поспешно впрыгивать в дверь. Последним, что я успел увидеть в хосписе, было ошарашенное лицо священника, выходящего из туалета. Ну и черт с ним! Плевать, как он расценит трансцендентное явление — как Божье провидение или дьявольское наваждение. Прав Андрей: Бога нет. И дьявола тоже.
Наконец-то я попал туда, куда хотел. Чему-то все-таки научился. В стеклодувной мастерской было темно, но благодаря ночному видению я увидел на столе, рядом с центральной горелкой, шевелящуюся бесформенную массу. В сером сумеречном свете было трудно разобрать, в каком именно виде заявился в мастерскую объект, и я, не сводя с него глаз, зашарил рукой по стене в поисках выключателя.
Выключатель оказался рядом с дверью, и, когда зажегся свет, я увидел сидящего на столе мохерового осьминога. Не обращая на меня внимания, он задумчиво вертел перед собой карий стеклянный глаз. Стекло играло в щупальцах словно живое: глаз то растягивался в стороны, как капля воды, то становился плоским, то вновь принимал сферическую форму.
— Привет, — с облегчением сказал я. Правильно сделал, что поспешил, иначе мог бы и не застать объект на месте.
— Привет, — не поворачиваясь ко мне, буркнул осьминог. — Ты не в курсе, почему глаз только один? Где его пара?
Меня так и подмывало заорать на него и потребовать ответа, где находится Оксана, но я пересилил себя. На горьком опыте убедился, что экспрессия не поможет. Мои вспышки ярости Буратино принимал за игру и начинал выкобениваться. Ох, как прав Иванов насчет иной психологии...