Мы правим ночью
Шрифт:
– Сюда, – сказал утомленный, протиснувшись вперед.
Она думала, что ее отведут в комнату для допросов. Но не думала, что та окажется такой… розовой.
Стены были чуть бледнее дивана, обитого тканью с орнаментом из роз, который, по всей видимости, вышел из моды еще до последней войны с эльдами. В центре комнаты стоял ореховый стол, за которым и полагалось вести допрос. Спасенный ею скаровец взял обитый тканью стул. Его коллега с подбитым глазом захлопнул перед носом у мамы дверь.
Утомленный
– Садитесь.
Ревна опустилась на мягкую подушку. На полу бесцеремонной кучей валялись документы. Над книгами на небольшой полке в углу комнаты тоже торчали какие-то бумаги. В окно Ревна видела квадратик затянутого дымкой голубого неба. Городскую тюрьму, по всей видимости, разбомбили. Иначе с чего бы ее привели сюда?
– Ревна Рошена, – произнес утомленный, взял со стола папку и открыл ее.
После чего сделал паузу, будто ожидая, что она что-то на это ответит.
– Так?
Скаровец, должно быть, прекрасно знал, как ее зовут, а папка в его руках рассказала ему все остальное: ребенок, предатель, ампутация ног, работница на заводе.
– Сколько вам лет?
А разве в твоей дивной папочке этих сведений нет?
– Семнадцать, – ответила она, сплетя перед собой пальцы.
Каждый вдох давался ей с трудом.
Он сверил ее лицо со словесным портретом, пройдясь по всем пунктам, и несколько мгновений в комнате царила тишина, нарушаемая лишь скрипом карандаша. Его товарищ стоял, прислонившись к двери. Ревна закусила щеку, чтобы не расхохотаться. Она опасалась нападения скаровцев на каждой темной аллее и в каждом казенном здании, а теперь готовилась встретить свою судьбу в уродливой розовой комнате, сидя на мягком диване с розовым узором.
– И давно вы экспериментируете с Узором?
– Я…
И ничего я не экспериментирую. Полгода. Год. Она хорошо отрепетировала каждый из этих вариантов ответа, но понимала, что сейчас любой из них будет неверным.
– Лгать нет смысла, – он взглянул ей в глаза, впервые с тех пор, как они пришли в этот дом, – я ведь был рядом.
– Я ничего не знаю, – выпалила она.
Это прозвучало глупо, ведь все понимали, что всё она знала.
– Благодаря вам я пролетел двадцать футов по воздуху, – он хлопнул ладонью по лежавшей на столе папке с ее делом, – вы спасли мне жизнь.
– Я не хотела.
Он удивленно приподнял брови.
– Не хотели меня спасать?
Нет.
– Все погрузилось во тьму, вокруг рушились здания, спрятаться нам было негде… я даже не понимала, что делала. Прежде я никогда ничем подобным не занималась. И не собираюсь заниматься впредь.
Слова слетели с ее губ без запинки, но когда она увидела, как он слюнявит карандаш и прижимает его к бумаге, ей почему-то стало только хуже. Ей хотелось быть гордой, признать правду и достойно принять уготованную ей судьбу. Но она все говорила и говорила, надеясь найти какие-то
– Я приношу пользу. Я никогда не делала ничего плохого, не опаздывала на работу. Можете спросить мою контролершу, миссис Родойю. Я действительно тружусь на заводе и работаю на армию.
Скаровец подался вперед.
– Мне плевать, – сказал он и положил на стол руку.
Ревна застыла на полуслове с открытым ртом. Так они просидели несколько секунд. Затем он откинулся на стуле обратно.
– Это отец научил вас пользоваться Узором?
– Нет.
Они не могут повесить на папу еще одно преступление!
– Тогда ваша мама.
– Нет! – в приступе паники воскликнула Ревна. – Я научилась сама.
– Это невозможно, вы прибегли к сложной тактике…
– Мама даже не знала, что…
– Не перебивай меня, – зарычал он.
В его разъяренном лице было что-то звериное.
У Ревны по спине побежал ледяной холодок. Теперь они будут ломать ей руки и ноги и сдирать живьем кожу, пока она не расскажет о своей жизни все.
Интересно, а стены здесь толстые? Мама услышит, как она будет кричать в этой импровизированной камере? Ревне хотелось думать, что ей удастся вынести пытки ради своей семьи. Но она не была в это уверена.
Звякнула ручка открываемой двери. Ревна подпрыгнула и сделала судорожный вдох, собираясь попросить маму выйти. Но порог переступила вовсе не она. Вошедшая женщина в грубо скроенном мундире с нашивкой «Вооруженные силы» была небольшого роста. Ревна не ожидала, что скаровский палач будет выглядеть именно так. На самом деле в ней было что-то неуловимо знакомое. Ревна силилась узнать ее, но не могла вспомнить, где ее видела.
Женщина перевела взгляд с Ревны на утомленного, потом посмотрела на его товарища с подбитым глазом.
– Я же велела сообщить мне, когда она будет здесь.
Скаровец с фингалом заерзал, будто хотел выскользнуть из комнаты, не привлекая к себе лишнего внимания. Утомленный откинулся на стуле и хлопнул ладонями по коленям.
– Мы приступили к одной весьма специфической процедуре, – ответил он.
Женщина улыбнулась. Ее улыбка была не доброй, как у мамы, и даже не покровительственной, как у миссис Родойи. Этой улыбкой она будто приглашала офицера сделать еще один неверный шаг.
– Моя процедура будет предшествовать вашей. Если желаете в этом удостовериться, спросите у Исаака.
Он скривил губы, но ничего не сказал. Теперь в нем не осталось ничего от того хищника, которым он был с Ревной. Скаровец встал, отодвинув стул от стола.
– В любом случае я уже устал ее слушать.
В самом деле? А как же великое дознание и допрос? Все лишь для того, чтобы бросить меня на этом уродливом розовом диване?
Скаровец с фингалом выскользнул наружу, женщина посторонилась, пропуская к выходу утомленного.