«Мы пол-Европы по-пластунски пропахали...»
Шрифт:
Вспоминаю, как носили еду отцу и другим мужикам на покос. А еда такая. Малосольные огурцы с рассолом из погреба, горячая картошка. Все в тряпки замотано, чтобы рассол не нагрелся, а картошка не остыла. Еще хлеб домашний, яйца, зеленый лук. Холодный рассол наливали в большую чашку, крошили туда огурцы, лук и хлебали, заедая картошкой и яйцами. Нас, детей, косари вместе с собой сажали. Ох, вкусно было! Затем ложились в тень и, закрыв лицо платком от оводов, спали час-полтора. Домой возвращались гордые, с пустой глиняной посудой. Большое дело. На обратном пути собирали землянику, мелкие ранние грибы-маслята.
Колхозных трудодней и огорода на большую семью не хватало. Хочешь, опишу, какая «мебель» у нас была? В проходной комнате, она же кухня-столовая, вдоль стены тянулась лавка. Самодельный стол, табуретки, деревянная кровать, на которой спали дед с бабкой. В «передней комнате», то бишь зале, тоже все было самодельным: платяной шкаф, стол, табуретки, еще две деревянных кровати, где спали сестренки и мы с братом. У родителей имелась отдельная спальня за тонкой деревянной перегородкой, которая свободно пропускала все звуки. Из покупных вещей имелось большое зеркало и два самовара. Посуда состояла из чугунков разного размера и глиняных горшков. Ложки были оловянные, большие, круглые.
Об электричестве мы не слыхали. Перечисляю все не потому, что хочу подчеркнуть бедность. Бедными мы себя не считали. Тогда ведь как считалось? Не голодаешь, обувка-одежка имеется, значит, нормально живешь. Отец и мать хотели, чтобы я закончил десять классов. Не получилось. Денег в семье не хватало, вернее, не водилось совсем. Из колхоза никуда тебя не отпускали, заработать на стороне возможности не было.
После седьмого класса отец устроил меня на лесопильный завод (заводик!), в деревне Проломиха, в тринадцати километрах от нас. Завод считался государственным предприятием, платили там по сельским меркам очень неплохо. Правда, пришлось жить на квартире. Летом я приходил домой на воскресенье, а зимой чаще двух раз в месяц не получалось. Гордился, что на мои деньги покупали материал на одежду, обувь, посуду, «городскую» белую муку, сахар.
Война обрушилась внезапно. Конечно, все мы переживали отступление Красной Армии, радовались разгрому немцев под Москвой. В феврале сорок второго года взяли в армию отца. К тому времени пропали без вести два моих двоюродных брата, погиб дядька. В апреле должны были призвать меня. Оглядываясь назад, понимаю, что не выжил бы во время жестоких боев сорок второго года, но спасла броня. Из наших высоченных мачтовых сосен гнали ценную доску для нужд фронта. Работал по двенадцать-четырнадцать часов без выходных, дома появлялся редко.
В конце августа сорок третьего года получил повестку. К тому времени меня так умотала работа, что я рвался на фронт. Подальше от непрерывного визга электропил, бесконечных смен, когда буквально засыпал, и раза два чуть не попал под зубья пилы. Работа на оборонном предприятии была не просто тяжелой, а выматывающей. Смену часто удлиняли на два-три часа. Поужинаешь, брякнешься на кровать, уже пора вставать. Не поверишь, на ходу досыпал, пока на работу шагал. Ноги сами вели. Я завидовал молодым лейтенантам с орденами, о которых писали в газетах. Чем я хуже?
Что такое война, я не имел представления. Разбили немцев под Сталинградом, на Курской дуге.
попал в Саратовское артиллерийское училище. Мы изучали дивизионные пушки Ф-22, легкие «полковушки» с укороченными стволами, а затем знаменитую ЗИС-3, которая считалась лучшим противотанковым орудием.
Что могу сказать об учебе? Артиллерия России всегда находилась на высоте, сильны были традиции. Преподаватели рассказывали о подвигах артиллеристов в Бородинском сражении, в Крымской, Гражданской войне. Я не говорю о действиях нашей артиллерии в Отечественной войне. Здесь палку явно перегибали, особенно на политзанятиях. Информацию в основном черпали из газет. О том, как батареи подбивали по 10–15 фашистских танков, уничтожали полчища вражеской пехоты. В эти вещи мы мало верили, однако предпочитали помалкивать.
Много внимания уделялось стрельбе с закрытых позиций. Изучали расчет траектории снарядов, многочисленные поправки на ветер, температурный режим, водные преграды. Хотя в училище брали ребят, имеющих образование не меньше семи классов, эта тригонометрия давалась многим с трудом. Я тоже путался. Преподаватели терпеливо объясняли все снова. Поднимались мы рано, ложились поздно. На теоретических занятиях, особенно по химзащите, изучению уставов, политинформациях, многие клевали носом, а кое-кто и всхрапывал.
Что больше всего вспоминается из периода учебы? За шесть с половиной месяцев я узнал нового больше, чем за всю предыдущую жизнь. Чего там говорить, если в райцентре, городе Инза, всего два раза бывал. На железную дорогу смотрел, разинув рот. А здесь учеба в областном центре. Преподаватели опытные: капитаны, майоры. Имелось несколько фронтовиков. К сожалению, о своем боевом опыте они рассказывали скупо. Правда о войне — вещь непростая. Даже сейчас любят показывать просто невероятные вещи, сказки какие-то. Бьют немцев, они только падать успевают. А тогда тем более любая информация отмерялась строго. Однако от фронтовиков мы почерпнули много полезного. Например, практические советы, что делать при бомбежке, артобстреле.
Взять хотя бы чистку орудий. После занятий мы драили учебные пушки до седьмого пота. Считали, от нас требуют слишком много. Преподаватель, бывший командир батареи, рассказывал случай, который врезался в память. Выходили из окружения, оружие было в грязи. В одной деревне попросили у хозяйки подсолнечного масла. Почистили, смазали пистолеты, винтовки, пулемет. Ну и что получилось? Подсолнечное масло загустело, затворы кое-как двигались. Пришлось в лесу костер разводить, горячей водой масло смывать. Это не совсем к пушкам относилось, зато доходчиво объясняло, что любое оружие надо содержать, как положено.