Музыкант и модель
Шрифт:
По соседней дорожке, старательно работая под водой руками, ее догоняла Эйприл.
– Какая прелесть! Теперь буду приходить сюда каждый свободный день, – задыхаясь, прокричала она Люсии. Свободными Эйприл называла дни, когда ей удавалось отправить Дэнниса и Брэндона надолго гулять с Филиппом или в гости к бабушке – своей еще молодой и не интересующейся внуками матери. Эйприл сознательно отвергала услуги беби-ситтеров, считая, что это портит взаимоотношения в семье. Миссис Нортон вообще все стремилась делать сама или с помощью Филиппа.
Они
– Так хочется спросить, что не могу удержаться. Он уже признался тебе в любви? – Эйприл иногда поражала поистине девической наивностью. Люсия более всего боялась, что от нее потребуют откровений, так оно и вышло.
– Да, – сказала она неохотно, отводя глаза в сторону и давая тем самым понять, что не намерена открывать подробности.
– Извини, что задаю тебе дурацкие вопросы, но он красив?
– Да, но… Эйприл, он не звонит мне уже два дня, и мне не хочется об этом говорить… – Люсия задумалась, но вскоре по ее лицу скользнула довольная улыбка. – Он безумно красив.
– Я тебя поздравляю! У меня никогда не было красивых мужчин. То есть не подумай, что я считаю твоего отца уродом, но таких… крепких молодых брюнетов с яркими губами… нет, не было.
– Он не крепкий, не брюнет и… не молодой.
– Сколько же ему лет?
– Я не знаю. Эйприл, пойдем лучше поплаваем.
– У меня уже руки не двигаются. Давай выпьем еще сока!
– Я все-таки поплаваю. – Она вскочила, но не смогла уйти: давнее желание поделиться с кем-нибудь своими переживаниями овладело ею, хотя Эйприл и не подходила для роли наперсницы.
– Люсия, я понимаю, что веду себя глупо, но как вы познакомились?
– Случайно.
– Ты говоришь, что он немолод. Ему за тридцать?
– За сорок.
– Господи! А он случайно не женат? Знаешь, бывают такие прецеденты: думаешь, что нашла наконец вдовца, холостяка или, на худой конец, разведенного, а на самом деле… Хотя Филиппу я сразу поверила.
– Эйприл!
– Прости, моя дорогая, ты так располагаешь к откровениям.
– Обещай, что больше не будешь говорить со мной на эту тему.
– Больше не буду.
– И Филиппу ничего не рассказывай, пожалуйста.
– Не буду, я же сказала.
– Вот и хорошо. Поплыли?
Люсия никогда не понимала, чем очаровала Эйприл отца и на чем держится их семейное счастье. Но сейчас ее осенило: папа искал подобие Ла Валенсианы, нечто повторяющее ее черты, но более мягкое, со сглаженными углами, более податливое. Трудно сказать, удалось ли ему найти искомое. Может, и да.
Филипп наконец-то вздохнул спокойно, уложив близнецов спать после изнурительной беготни в парке. Когда он закрывал дверь спальни, их опущенные веки вздрагивали от нетерпения. Конечно же, разбойники обдумывают какой-нибудь очередной коварный план, но ему уже не до этого. Куда запропастились утренние газеты?
Но
– Здравствуй, дорогой! Как там наша птичка? Забыла про своего ворона или все строит ему глазки?
– Какого ворона? Какие глазки?
– Глазки – что надо! Только кому достанутся? Я про Дэвида. Дэвида Маковски.
– С каких это пор тебя интересует его глазки?
– Да не его глазки! – Тут Соледад перешла на родной язык, и Филипп, разобрав только одно «имбесиль», понял, что если уж его величают обидным испанским «простофиля», то речь идет о чем-то значительном. Но о чем?
– Люсия сошла с ума! – величественно закончила Ла Валенсиана.
– Я пока что не заметил ничего подобного.
– Она влюбилась в Дэвида!
– Ты показала ей запись прошлогоднего концерта? – радостно спросил он, вспомнив, как здорово они играли Четвертый концерт Гайдна для фортепиано с оркестром.
– Что за чушь! Она влюбилась не в запись, а в самого Дэвида!
– Они знакомы?
– Да. Не знаю, насколько близко, но ты узнай и прими меры. Не медли с этим. Ты меня понимаешь?
На другом конце провода воцарилось гулкое молчание. Филипп повесил трубку и закурил. На газетные строчки упало забытое поленце пепла и тут же рассыпалось.
Дневной свет придавал их встрече оттенок недозволенности, хотя вскоре прозрачная стена, отделявшая убежище влюбленных от сада, перестала искриться на солнце, померкла, затуманилась, и за шариками аккуратно остриженных кустов распласталась темно-синяя туча.
Дэвид был молчалив, он словно торопился, старался успеть выплеснуть из себя последние стоны раньше, чем их заглушит барабанная дробь ливня. Когда, утомленный, уткнувшись в черную подушку, как в небытие, он успокоил дыхание и чуть стиснул пальцы на дрожащих бедрах Люсии, в окно обрушился ливень, словно стараясь раздавить лежащие тела. Вода встречала на своем пути такую же прозрачную стену и падала вниз, унося в землю обиду поражения. Казалось, что крупные капли, объединившись в натиске, бьются только в их окно, что стоит пройти незаметно в соседнюю комнату, и там будет тихо и светло, как десять минут назад.
Дэвид приподнялся на локте и стал искать пепельницу.
– О чем ты думаешь в такие моменты?
– Я не смог бы описать, что я думаю, даже когда прикуриваю, потому что «не погас бы огонь» – только тысячная доля всех мыслей, заполняющих голову.
– Дэйв, тебе хорошо со мной? – Люсия всем телом подалась вперед, и на ее лице застыло напряженное – брови домиком вверх – ожидание, как в немых кинокартинах начала века. Она была настолько серьезна, что Дэвид не выдержал и снисходительно улыбнулся.