Муза и генерал

Синицына Варвара

– Виталий Бонивур, "Пионер столицы".
– Он протянул мне руку редкой ухоженности, с агатовым перстнем на мизинце.

Я бросила взгляд на его уши: вторичные признаки отсутствуют, значит, кокетничать сегодня буду я.

– Варя Синицына, " Заполярный край". Разве вас не сожгли в топке?

– Пробовали, не получилось, нет топки подходящего размера, - лениво парировал Бонивур.

Откуда у парня такая лень? То ли серьгу на подушке оставил, то ли мания величия обуяла.

– Вы пишите, а топка найдется.
–

Адмирал грубо смял в зародыше ростки нашего диалога.
– Она, между прочим, неплохо пишет.

Столичный журналист очень сомневался в моих талантах.

– Пусть напишет, посмотрим.

– Да ладно, не выпендривайся, дай девочке телефончик.

Отшвырнув церемонии в сторону, Бибигон двинул Бонивура по ребрам. Ого, в каких они близких отношениях! Послушный его удару, спецкор протянул мне свою визитку.

– Будет интересный материал, звоните, - значительно теплее сказал он.

Адам Адамович больше не держал меня, мы простились, и я пошла к выходу.

– Не можешь не выпендриваться, - донесся до меня голос Бибигона.

Мне показалось, что, вторя его грозному шепоту, воздух со свистом рассекла шпажка. Да, с акустикой в Доме офицеров порядок, вот только не люблю, когда мне подсказывают.

Я вышла из Дома офицеров, сквозь пелену мокрого снега едва разглядела машину с генералом.

Он распахнул дверь, позвал меня взмахом руки:

– Ты что-то долго.

– Зато вы быстро, - огрызнулась я.

– Быстро, потому что так надо, не тебе меня учить, - раздраженно сказал генерал и, дотянувшись до задней двери, открыл ее.

Это выглядит как предложение сесть. Но я намерена оставить генерала. На пару часов не прилететь в гарнизон, в котором прошли лучшие годы моей жизни, и не посплетничать с подругами - абсурд. Тимофей Георгиевич еще успеет насладиться моим обществом. И ведь зачем-то же пошел снег. Значит, это кому-то надо.

– Я не учу, я советую, ведь мы в одной обойме. Нельзя так грубо с народом, - заметила я.
– Если народ хочет покопаться в грязном белье кандидата, кандидат обязан испачкать белье.

Не ответив, генерал выбил из пачки сигарету и стал мять ее пальцами. Токмо из сочувствия к источнику удовольствия я извлекла из сумочки зажигалку, протянула ему.

– Да нет, я бросил курить, это так...
– Сломав сигарету, он сунул ее в карман.

– Тимофей Георгиевич, может быть, вам какую-нибудь легенду о несчастных сиротах придумать, - продолжала я.
– Якобы вы их усыновили... Народ тащится от таких чувствительных историй.

– Лучше достань мне справку, что я импотент, - сказал генерал.

– А разве...
– самопроизвольно вырвалось из меня. Клянусь, я не формулировала эту мысль, не голова, а помойка, иногда такое всплывет.

– Не разве, - отрезал генерал.

Я судорожно глотнула слюну и, кажется, покраснела.

– Что-то я не пойму, ты с ними?
– Генерал кивнул в сторону. Я оглянулась: на крыльце Дома офицеров стоял

Бибигон в окружении подчиненных.
– Или со мной?

– Я сама по себе.

– Тебя накормить, вольный стрелок?

– Если только с ложки.

– Ну-ну, значит на вольных хлебах. Полетим завтра, видишь, какая погода?

Еще бы, не только вижу, но и чувствую: косые холодные капли забираются за шиворот, я мокну с головы до пят. Если генерал не прекратит болтать, на обед у меня будет аспирин. Видимо, сочтя нашу беседу исчерпанной, генерал скрылся за домами. Аспирин же не отменяется - на прощание проклятая машина со смаком обдала меня грязью. По-моему, это месть.

Вымытая и проаспириненная, в Наташкином халате, я валяюсь на ее же диване. Наташка рядом, споро строчит на швейной машинке.

– Кому шьешь?
– Я потягиваюсь так, что кости хрустят. Судя по здоровому отклику моего тела, жить буду.

– Скомороховой, - зажав нитку в зубах, бубнит подруга, цветастая ткань бежит под лапкой.

– Зачем ей платье? Она же всегда ходит в форме.

В самом деле - зачем? Скоморохова единственная женщина полка, живущая строго по уставу: на службу - в форме, со службы - в форме. Эта самая служба и наложила неизгладимый отпечаток на ее облик. Даже в своем бабском коллективе. Скоморохова требует, чтобы к ней обращались не иначе, как "товарищ прапорщик", а, не дай бог, "Валентина Дмитриевна", тем паче обойтись одним именем.

Все-таки непонятно, как разумная женщина может нацепить на себя белый шерстяной блин, именуемый в накладных беретом форменным, или голубые панталоны, тоже форменные. Неужели у Скомороховой они под юбкой? Хорошо, что туда, по общему гарнизонному мнению, никто давно не заглядывал. Вид форменных панталон, свисающих аж до колен, однозначно подорвал бы боеготовность нашей армии. А может, панталоны - вообще секретная разработка военных швейников? Один раз глянул - и думаешь только о родине.

Прапорщик Скоморохова заведует вещевым складом - видимо, и рекламирует то, чем заведует, должна же она как-то популяризировать свою профессиональную деятельность. У остальных женщин части служба больше похожа на санаторий: что купят, то и надевают, от Скомороховой с ее пыльным вещевым складом отмахиваются как от надоедливой мухи.

Возможно, Скоморохова бы и победила в борьбе за обезличивание кадров. Прежний командир части успел даже приказ издать о немедленном переодевании, неповиновение каралось внеочередным нарядом по камбузу, да тут на узел связи пришла новая телефонистка, жена адмирала Мотылевского. Не век же ей "кушать подано" талдычить. Бибигонша не желала заковывать свои крупные формы в форменные одежды. Накануне контр-адмирал, привез из Голландии, где представлял наш флот, чемодан обновок, в которых даже кобылица Ева выглядела женщиной. И что, такую красоту - в шкаф? Она скомандовала командиру "отбой", амнистия вышла всем.