Мутабор
Шрифт:
Я открыл шкаф на роликах и бросил Мухачу костюм.
– Кто нам поверит на границе, если ты в протертых спортивных штанах будешь? Ты же, как мелкий воришка, в них выглядишь. А в костюме ты будешь как настоящий, солидный бандит на реальной тачке.
– Надо будет заскочить в общагу за моими правами и деньгами, – примеряя костюм, сказал Мухач, – это ж по пути! Пусть попробуют нас только не пустить. Я там такой скандал устрою. Оторвусь, наконец, за все унижения!
Мы так и сделали, заехали в общагу, а потом, сверкнув акульим плавником обтекателя, погрузились в ночную
– «В темную-темную ночь», – крутил ручку радио мой приятель, пока я крутил баранку. Через пару часов мы поменялись. И так мы планировали меняться до самого утра. Пока один ищет сон или ловит новости из Кашевара, другой рулит процессом.
Глава 5
Озверение и озарение
1
Порой, глядя на то, что происходит вокруг, мне кажется, что я схожу с ума и постепенно теряю в себе последние остатки человечности. Войны, революции, желание обрести власть над ближним и прославиться любой ценой, и все ради куска пожирнее и места потеплее. В погоне за властью, деньгами и внешним успехом мы лишились самого главного – веры и искренности.
По ночам я лежу с открытыми глазами и прислушиваюсь к крикам и воплям, к тому, как звери рвут человеческую плоть на куски, к тому, как сильные пожирают слабых, к тому, как насилуют и занимаются мужеложством. Я с ужасом осознаю, что все больше привыкаю к мерзостям, творящимся вокруг, и теряю способность реагировать на страдания ближнего. В похоти даже ослица хороша. Истребляйте друг друга как крысы в банке. Плодитесь и размножайтесь, моральные уроды и тупые курицы. Рано или поздно вы все изжаритесь и попадете на стол к дьяволу.
Единственное, что мне остается – это бубнить себе под нос одно слово из глубокого детства. Слово, которое мне говорила мама, читая на ночь сказки. Слово, которое нельзя забыть, иначе тебе никогда вновь не стать человеком. А чтобы его не забыть, главное, не засмеяться над собой и миром. А иначе власть над всем навсегда захватит черный маг.
С другой стороны, «мутабор» – слово, произнеся которое мы уже никогда не будем прежними, мы повзрослеем, прозреем, разочаруемся, будем изгнаны из рая. Мутабор – это что-то невербальное, вдруг обретшее кровь и плоть, но это слово нельзя не произнести. Кто-то должен быть первым. И поскольку моя задача проговаривать – я проговариваю, объясняя, что «Мутабор» всего лишь игра человека в любопытство.
Из века в век каждое поколение должно пройти путь обретения внутренней свободы. Каждое поколение самодостаточно, можно сказать, эгоистично. Каждое хочет прожить свой отрезок жизни с максимальной полнотой. Каждый стремится в молодости любить, веселиться, пробовать опьяняющие вещества, расширять сознание, встречаться с доступными женщинами, поучаствовать в революциях и искать собственную правду. И каждый верит, что его истина особенная, отличная от истин других, и уж тем более от истин минувших поколений.
Однако, думается мне, нынешнее поколение эгоистично вдвойне. А эго всегда готово идти по головам других, когда дело касается собственных интересов. И склонно винить в своих неудачах ближнего и отказываться от личной ответственности. Очень, очень трудно бороться с эго, когда оно разогревается культом потребления. Очень трудно цинично не засмеяться, когда все вокруг только и делают, что хохочут, потакая и оправдывая свои и чужие мерзость и похоть, слабость и равнодушие, глупость и злобу.
2
Наш мир действительно стал безумен, и чтобы выжить в нем, нужно самому сойти с ума. Часа в два ночи тюрьму огласило дикое улюлюканье и озарило зарево пожарищ. Это что еще за ночные партии и фраер-шоу? Я поднялся с нар и, прижавшись лицом к прутьям решетки, посмотрел во двор. Железная пятерня обдала холодом щеки и лоб, словно рука грубого тюремщика, пытающегося затолкнуть мое любопытство назад в камеру. Но всех не удержать. В соседнем бараке уже жгли факелы из тряпок и бросали их во двор. Мои сокамерники тоже начали жечь и выбрасывать в окно все найденные бумаги, в том числе и мой недописанный роман. Это было начало большого бунта, ночь ярких огней и острых камней.
Собственно, я должен был быть в том корпусе, в «Черном дельфине», потому что дельфин – на воровском жаргоне значит «жертва преступника». И там действительно находились жертвы преступного режима эмира и мэра – политические заключенные. Но меня, как особо опасного «политического», побоялись держать с другими фанатиками. Или чтобы быть ближе к хозяевам, Ширхан распорядился перевести поближе к себе. Впрочем, даже здесь у меня не появилось больше свободы.
– Шахерезад, я с тобой хочу посоветоваться, – оторвал меня от завораживающего зрелища голос за спиной. Это ко мне в камеру пожаловал сам Ширхан.
– Со мной? – искренне удивился я.
– Да, я со всеми сейчас советуюсь. А у тебя, Шахерезад, уже есть опыт политической борьбы с властями. После выборов какая херня началась? Кто-то выбросил настоящие результаты голосования, и люди взбунтовались. У нас в колонии, в башне «Черный дельфин», сам видел, что творится. Таммутабориты-муслимы подняли кипеж. На моих шахтах народ тоже взъерепенился, – Ширхан выглядел очень напряженным и уставшим.
– Это все происки Гураба-ходжи. Он затеял большую игру против эмира со своими мутаборитами, – заметил я.
– Согласен, – кивнул Шершень. – В городе волнения и беспорядки, а мэр и эмир уговаривает меня впрячься и задушить восстание. Нас сегодня, под предлогом восстания, должны выпустить из тюрьмы. Затем мы как есть, в штатском, будто мы сторонники действующей власти, должны будем вытеснить митингующих с площади Свободы. К нам присоединятся члены партии и переодетые мусора. Если понадобится – мы должны будем взять площадь Свободы штурмом и очистить ее от всякой швали. Но даже я, Ширхан, ничего не могу поделать против толпы взбесившихся быков, – горько вздохнул Ширхан.