Муссон
Шрифт:
Том и Аболи несколько дней шли за караваном, вырабатывая план нападения.
Вскоре стало очевидно, что арабские работорговцы знают о судьбе первого каравана. Они были гораздо бдительнее. Во время переходов вперед высылали разведчиков и при первых же признаках опасности привычно создавали оборонительный строй. По ночам они уходили в старательно сооруженные бомы и окружали лагерь бдительными караулами на случай ночного нападения.
Том и Аболи опередили караван и нашли брод через широкую реку. Каравану поневоле придется переправляться здесь. Они подтянули туда свои силы
Потом, когда половина рабов и их охрана оказались в реке, Том отсек их и напал на голову колонны.
Из своего укрытия воины-лози стали залпами стрелять в арабских стражников. Стреляли картечью. С небольшого расстояния даже лози не могли промахнуться. Результат был убийственный. Некоторое время шла напряженная схватка, но арабских стражников было меньше, а первые залпы нанесли им тяжелый урон.
Их товарищи на другом берегу хотели прийти на помощь, но, вынужденные по пояс погружаться в быстрое течение, в беспорядке отступили под огнем более опытных моряков Тома.
К ночи бой на этом берегу закончился. Том и его люди захватили голову каравана, уничтожили всю арабскую стражу и захватили весь запас черного пороха.
Теперь у Тома было численное превосходство, а арабам на противоположном берегу не хватало пороха и пуль.
Том перевел своих людей через реку и предпринял несколько стремительных нападений на арабские позиции, заставляя работорговцев обороняться, растрачивая последний порох. Как только мушкеты арабов замолкли, Том начал настоящее нападение и смел линию обороны арабов.
У арабов совсем не было пороха. Они перешли к рукопашной, и здесь лози на горе арабам пустили в ход свои копья. Последних арабов оттеснили в реку, где их ждали привлеченные запахом крови крокодилы.
В этом бою Том освободил три тысячи рабов и двинулся на юг, в Форт Провидения, во главе длинной колонны носильщиков с огромной добычей.
Хотя разведчики Фунди продолжали следить за дорогами рабовладельцев, это был последний караван, рискнувший в сухой сезон пройти к Берегу Лихорадок.
— Надо молиться, чтобы в будущем году дела пошли еще лучше, — сказал Том Саре, когда в начале сезона Большой Влаги они вместе стояли на юте маленького «Кентавра», уходящего в океан.
— Если дела пойдут еще лучше, ты утопишь корабль, перегрузив, — ответила она. — Я не могу пользоваться своей каютой: даже она забита слоновьими бивнями.
— Это твои дети так нас обременяют, — упрекнул Том.
Сара не смогла противиться искушению взять на себя заботу о четверых самых трогательных сиротах из освобожденных караванов. Она обрушила на них свой материнский инстинкт, и теперь малыши в сшитых ею одежках, сунув в рот большой палец, вечно цеплялись за ее юбки и путались у Сары под ногами.
— Томас Кортни, да вы ревнуете к несчастным детям!
— Приплывем на Добрую Надежду, куплю тебе красивую шляпку, чтобы вернуть твою любовь, — пообещал Том.
Она открыла рот, собираясь сказать, что предпочтет сына,
Вместо этого она улыбнулась.
— И красивое платье. Последние месяцы я хожу в лохмотьях. — Она сжала его руку. — О Том, как приятно будет снова вернуться в цивилизацию! Даже ненадолго.
Абд Мухаммад аль-Малик, калиф оманский, умирал в своем дворце в Маскате, и даже лучшие врачи не могли понять причины его загадочной болезни. Они очищали ему желудок, пока из заднего прохода не закапала кровь. Они вскрыли ему жилы на руках и выпускали кровь, пока лицо правителя не осунулось, а глаза не ввалились. Ему обожгли грудь и спину горячим железом, чтобы выжечь болезнь, но все было тщетно.
Болезнь обнаружилась вскоре после возвращения принца Заяна аль-Дина из долгого паломничества в Мекку и другие святые места ислама, в которое его отправил отец в наказание за предательство.
Вернувшись в Маскат, Заян аль-Дин самым жалобным образом принялся молить отца о прощении. Он рвал свою красивую одежду и резал себе щеки и грудь острым ножом. Он посыпал голову пылью и пеплом и в присутствии отца ползал на четвереньках, умоляя о прощении.
Аль-Малик сошел со Слонового Трона, поднял сына на ноги и полой своего одеяния вытер с его лица кровь и грязь.
А потом поцеловал его в губы.
— Ты мой сын, и хотя однажды я едва не потерял тебя, ты ко мне вернулся, — сказал он. — Иди умойся и переоденься. Надень синюю одежду царского дома Омана и займи свое место по правую руку от меня.
Вскоре у калифа начались ужасные головные боли, после которых он чувствовал себя слабым, сонным и не вполне ориентировался в происходящем. Затем начались судороги и приступы рвоты. У калифа болел живот, и его испражнения были черными и густыми, а моча красной от крови.
Врачи лечили калифа, стараясь добиться улучшения, но болезнь обострялась. У него посинели ногти. Волосы и борода лезли клочьями. Он погружался в беспамятство, и плоть его таяла, так что вскоре лысая голова стала напоминать череп.
Зная, что конец близок, тридцать сыновей калифа собрались у его ложа в темной спальне с закрытыми ставнями. Старший сын Заян аль-Дин сидел ближе всех и молился Аллаху о выздоровлении батюшки.
Однажды между молитвами Заян аль-Дин поднял полные слез глаза и печально взглянул на своего сводного брата. Ибн аль-Малик Абубакер был сыном одной из наложниц калифа. С дней отрочества в зенане на острове Ламу он был верным товарищем Заяна аль-Дина. Ввиду незначительного положения Абубакеру грозила опасность совсем погрузиться в забвение. Но в пустыне говорят: каждому человеку нужен верблюд, чтобы нести его по пескам. Заян аль-Дин стал верблюдом Абубакера. Абубакер намерен был на спине старшего сводного брата дорваться до власти. Он также понимал, что Заян аль-Дин нуждается в нем, ведь Абубакер был верным слугой, умным и изобретательным, преданным брату. Он был рядом с Заяном аль-Дином в битве под Маскатом и пытался защитить его, когда были разгромлены оттоманские турки, но получил удар копьем в грудь и был сброшен с коня.