Мушкетёр Её Высочества

Суздаль Александр

— Я тоже хочу, — поняла Вера, и Семён попытался отодвинуть дверь, но она не поддавалась. Он принялся колотить в неё, пока не услышал шаги по гравию, и дверь, щелкнув засовом, ушла в сторону.

Солдат с винтовкой уставился на них и спросил:

— Что вы здесь делаете?

Вероятно, того солдата, что их пустил в вагон, сменили, поэтому Семён сказал: — Прости, дружок, замёрзли и залезли погреться.

— Что здесь происходит? — раздался голос и появился невысокий мужчина лет тридцати в высокой белой папахе, из-под которой выбивались непокорные кудри. Короткая шинель,

опоясанная ремнями, явно была ручной работы, а маленькие прищуренные глаза мужчины остро рассматривали Дашу и Веру, пока не остановились на Семёне.

— Монашек отпустить, а этого в расход – и только, — произнёс мужчина и несколько человек его окружающих весело ухмыльнулись.

— А на кулачках один на один – слабо? — спросил Семён, спрыгивая с вагона и становясь в стойку.

— Батько, дай я его пристрелю? — сказал морячок с кольтом, выходя вперёд.

— Погоди, — остановил его «батько», снял шинель и бросил папаху на землю. Его волосы растрепались, и он, пригладив их, стал, широко расставив ноги. Их окружили кольцом, а Вера и Даша так и остались в вагоне. Бойцы танцевали минут десять, обмениваясь ударами, и зрителям стало скучно ввиду их военного паритета.

Вероятно, Семён расслабился и потерял бдительность, так как его соперник, казалось бы, совсем не собранный, неожиданно и резко махнул кулаком и Семён, как подкошенный, упал. Вера бросилась к нему, но её отстранили и забросили Семёна в вагон.

— Присмотри за ним, — сказал матросу победитель, поднимая свою папаху и одевая шинель. Семён скоро очухался, но не рыпался, глядя на матроса, поигрывающего револьвером. Сёстры сходили на вокзал, набрали воды и купили каких-то булочек, а поезд всё ещё стоял. Они хотели забраться в вагон, но Семён их остановил:

— Уходите.

— Пусть едут, — отозвался матрос и масленым взглядом прошёлся по фигурам «монашек». Сёстры забрались и Вера, к неудовольствию Семёна, села возле него. Наконец, раздался гудок паровоза, и застучали колёса, увозя вагоны за пределы станции. Дальше, кроме степи, ничего не было.

— Тебе повезло, что батька тебя не убил, — сказал матрос, снисходительно глядя на Семёна, — потому как у него рука тяжёлая.

— Какой «батька»? — не поняла Вера.

— Батько Махно, — объяснил матрос и удивлённо спросил: — Вы что, не знали?

— Откуда нам, — подала голос Даша.

— Не язви, а то не посмотрю, что монашка, — огрызнулся матрос и добавил: — Меня зовут Феодосий Щусь.

Феодосий Щусь, несмотря на лёгкий мороз, носил матросскую бескозырку, а его красивую фигуру украшал гусарский костюм, весь опутанный ремнями. На поясе висела вычурная старинная сабля и не менее стильный кавказский кинжал, а револьвер Кольта был засунут за пояс. Его красивое лицо было слегка надменно, словно общение с ним сродни царской ласки, и весь его вид настырно отдавал театральностью.

Видя, что на него никто не обращает внимания, Феодосий непроизвольно зевнул, и ему стало скучно, отчего он прислонился к стенке вагона и закрыл глаза.

— Не вздумайте рыпнуться, — предупредил он из-под бескозырки и объяснил: — Я вам не Нестор Махно, придушу сразу и без сожаления.

Впрочем,

ехали недолго.

Поезд остановился на какой-то станции и вагоны сразу же освободили от лошадей, которых связали верёвками парами и погнали вдоль дороги. Веру и Семёна посадили в тачанку к Нестору Махно, а Даше пришлось ехать с матросом Щусем, который сразу же вырвался вперёд, несомненно, бравируя перед ней. Несмотря на то, что Феодосий был красив, он вовсе не нравился Даше, в особенности его напыщенность и самолюбование. «Нарцисс», — подумала она и улыбнулась. Моряк, оглянувшись, решил, что она улыбается ему.

— Тебе следует бросить монашество, и я тебя озолочу, — сообщил ей Щусь, как решённое, перекрикивая ветер, который изрядно морозил Дашу.

— Мне не нужно золото, — ответила Даша, — и у меня есть любимый.

— Кто он? — напыжился Щусь, поворачиваясь к ней с переднего сидения.

— Тот, которому я молюсь, — ответила Даша и перекрестилась. Моряк криво улыбнулся и сплюнул в сторону. Они влетели в какую-то деревню и понеслись по улице ещё быстрей, чем прежде, а остановились возле большого дома, который, впрочем, особо не отличался от окружающих домов.

Подъехал Махно и Щусь, красуясь, произнёс:

— Обогнал я тебя, Нестор, — на что Махно ничего не сказал, только кивнул Даше и Вере: — Идите за мной.

— Этого куда? — спросил Щусь, показывая на Семёна.

— Пока запри в сарай, — сказал Махно и предупредил: — Не трогать, и точка!

Даша и Вера следом за Махно зашли в дом, который встретил их теплом и домашним запахом ужина, отчего сестры непроизвольно глотали слюнки. Возле противоположной стены стоял стол, за которым сидела молодая чернявая девушка с огромными глазами, которая, увидев Нестора, бросила шитье и, мягко улыбаясь, пошла к нему навстречу.

— Замёрз, небось, — сказала она, улыбаясь и обнимая его, а Махно, отчего-то стесняясь, отстранился и мягко сказал: — Холодный я, простынешь.

Снимая свою шинель, кивнул на Дашу и Веру и сообщил: — Вот, подружек тебе привёз.

Девушка вскинула глаза на Дашу и Веру и сообщила: — Меня зовут Нина.

Сестры представились, и Нина пригласила их к столу. Когда они, приготовив ложки, истекали слюной, втягивая в себя соблазнительные запахи вареной курочки из дымящихся тарелок, дверь без стука отворилась и на пороге появилась женщина лет тридцати, цыганской наружности, черноволосая. Она была в обычной гимнастёрке, которая натянулась от выпирающих грудей, а короткая юбке обтягивала соблазнительные бёдра.

Она окинула всех оценивающим взглядом и сказала, глядя на размякшего Махно:

— Нестор, я с тобой поговорить хотела, но вижу, что ты занят.

— Проходи, Маруся, поужинай, — улыбаясь, предложила Нина, метнувшись к буфету и вынимая миску и ложку. Маруся прошла к столу и села, положив руки на стол. Когда Нина наполнила тарелку, Маруся деловито и быстро опустошила её и вытащила папиросу, которую курила, пока Махно не окончил ужин.

— Может, пройдём в штаб, — предложила Маруся и Махно, вздохнув, сразу внутренне собрался, а твёрдый взгляд изменил его до неузнаваемости.