Мурзик
Шрифт:
Потом я буду вспоминать эту отсидку с теплой грустью.
В конце второго месяца нашего пребывания на Лубянке они меня поприжали: говори, мол, зачем тебя заслали, вражина?
Ну я, конечно, упираться не стал и смело так отвечаю, что за самым главным секретом. «В какой области?» «В самой что ни на есть стратегической!» «Космос?» «Да нет, говорю, здесь мы все знаем – и про „Энергию“ с „Бураном“, и что Гагарин до сих пор жив».
Они бледнеют и выбегают по очереди к начальству. А я сижу, улыбаюсь, и знай «Кэмел» покуриваю. «А где тогда, – опять спрашивают? В авиации?» «Нет, говорю, про Су-27 тоже все
А они мне ультиматум: если не скажешь, зачем сюды приехал, так твою Мурзилку мучить будем и мороженого лишим.
Как услыхал я про мороженое, так и понял, что час настал, клиент созрел, раз собирается самую страшную пытку Мурзилке учинить.
Ладно, говорю, признаюсь вам, комиссарам проклятым. Заслали меня раздобыть новую супермикросхему, которую один ваш русский новоявленный Кулибин изобрел и при помощи этой матери изготовил.
Смотрю, успокоились мои сатрапы, заулыбались, вот теперь мы тебе верим, американская ты морда! Но только опоздал ты и твои наймиты. Есть такой инженер Сидоров, но только фамилию его тебе никогда не узнать, придумал он супермикросхему, которую тебе никогда не достать, по технологии, которой вам не догнать, а будет эта микросхема в локаторах стоять, и все, что деется у вас, буржуинов, будет нам видать!
Вот тут я и узнал, что приемничек объявился неожиданным образом. И на душе стало спокойно. Даже если они узнают, что в приемниках микросхемка ох как хорошо будет стоять, но раз о ней знают американцы, значит, у нас обязательно ее надо делать и в войсках применять, несмотря на слишком большую ее опасность и секретность. А раз в войсках она будет, значит, и до народа она потекет могучим ручейком, а прапорщикам микросхемы легче продавать, чем автоматы.
Вот мы и выполнили свою миссию. Домой я хочу. И Мурзилка капризничает, устала.
И вправду, как только я им все выдал, собирайся, говорят, и Мурзилку свою не забудь, поедешь, говорят, в Лефортовскую тюрьму на вечные времена.
И вывели меня за белые ручки, и подкосились мои толстые ножки, и схватило меня за мой маленький животик, и запричитала моя Мурзилка на всю Лубянку: «Не хочу в тюрьму, я домой хочу!»
Что-то наше сидение в дежурке задерживалось.
Вот уже полчаса, как нас с вещами вывели из камеры, но что-то случилось. Сопровождающие охранники были совершенно невозмутимы, а один даже, как мне показалось, улыбался, поглядывая на Мурзилку. У меня холодок пробежал по спине от мысли, уж не на расстрел ли нас ведут?
Все оказалось намного банальней – сломался конвойный фургон, и наверху решали, можно ли таких опасных преступников конвоировать по этапу в обыкновенном «воронке».
Наконец они решились и, надев на нас наручники, вывели во внутренний двор и посадили в черную «Волгу». Я сидел в центре, а по бокам были Мурзилка и улыбавшийся охранник. (Где-то я его видел?).
Как
– Включи музычку, а то дама по ней соскучилась.
Из динамика раздались позывные «Рабочего полдня», и затем голос ведущей этой программы:
– Отвечая на просьбы многочисленных слушателей, мы пригласили к нам в студию самого популярного у нас в Союзе и, как показали недавние гастроли по городам Европы исполнителя собственных песен, композитора и аранжировщика Дмитрия Иванова! Дима, скажи, тяжело было работать в окружении капиталистов?
Из динамика послышался странный звук, как будто кто-то прочищает горло или же хмыкает, и глухой голос сообщил:
– Конечно, нам пришлось несладко.
– На Родине, признайся, намного легче выступать? – продолжала ведущая.
– Безусловно! За кордоном, несмотря на кажущееся благополучие, постоянно чувствуешь себя как будто на передовой.
– А ведь так оно и есть!
– Да-а! И постоянное осознание той ответственности и того доверия, возложенного на меня нашим народом, не позволяли мне ни на минуту расслабиться.
– А как тебя там встретили слушатели? Ведь не секрет, что на Западе существовало мнение, что в России нет поп-музыки?
– Зритель там, конечно, не тот, что у нас. Совершенно не умеют себя вести на концертах. Вместо того, чтобы спокойно сидеть и культурно проводить свой досуг, они там беснуются в буквальном смысле, а в Ливерпуле даже произошел комичный случай, когда по недосмотру полицейских сквозь оцепление прорвалась толпа, и одна из моих поклонниц чуть меня не задушила. Когда ее спросили, зачем она это сделала, она, вы можете не поверить, сказала совершенно серьезно, что считает меня самым великим музыкантом и мечтает иметь от меня ребенка.
– Да-а! Ну и нравы у них! А признайся, Дмитрий, она была симпатичной?
– Я не успел разглядеть, но даже если так, то у меня есть невеста, и мы скоро поженимся.
– Поздравляю! Она тоже певица?
– Нет, она повар. И активная комсомолка. (Это-то Маринка? Да ее, кажется, даже из пионеров выгнали за бешеный характер!).
– О?! Я вижу, что ты не только большой знаток музыки, но еще и гурман? А раз сейчас как раз время обеда, давай послушаем для поднятия аппетита всех твоих почитателей одну из твоих песен на стихи Сергей Есенина.
Мы с Мурзиком сидели, открыв рты, и слушали есенинское «Письмо к женщине» в дикой обработке супермикросхем.
Мурзилка давно уже вцепилась мне в руку, хотя и была в наручниках, и тут в другую руку, прямо мне в ладонь, сидящий рядом со мной охранник положил что-то маленькое и холодное. Я разжал пальцы и увидел Мурзилин кулон.
И я вспомнил, где его видел – это он брал нас в гостинице и, значит, спер кулончик.
Я толкнул Мурзилку локтем в бок и показал глазами на свои руки. Мурзик в полумраке салона почти ничего не увидела, но на кулоне горел зеленый огонек, и она непроизвольно дотронулась до него пальцем. Грянул знакомый нам гром, и я почувствовал, что куда-то лечу. В момент нашего бегства из 1979 года «воронок» на наше счастье – а дальше вы поймете, почему, – уже стоял у ворот Лефортовской тюрьмы, а то бы нам пришлось плохо.