Мурманский сундук.Том 2
Шрифт:
Он ехал между мёртвых изб, подслеповато глядевших запылёнными чёрными окнами в улицу, зарастающую лопухом, крапивой, спорышем. Занавесок на них не было, и они казались пустыми и глубокими. Некогда паханные поля заросли лебедой и осотом, и на них начинали тянуться к небу молодые сосенки, проросшие из семян, принесённых ветром. Луга, раньше восхищавшие глаз густым разнотравьем, были не кошены.
Выезжая с просёлка на дорогу, когда-то асфальтированную, а теперь разбитую, в трещинах и рытвинах, Николай увидел женщину, идущую ему навстречу по тропинке, вьющейся вдоль шоссе. Чёрный в мелких цветочках наспех
Николай выехал с большим натугом из низины на дорогу, остановился у старого телеграфного столба, покосившегося, с обрывками ржавых проводов, разбитыми изоляторами, и стал ждать тётку Веру, спешившую по росной траве. Увидев «Запорожец», она заторопилась ещё больше и помахала Николаю рукой.
Воронин вышел из машины. Подал руку, помогая женщине подняться на бугор.
— Ой, спасибо Николай, — сказала она, задыхаясь и вытирая концом платка обветренные губы. — А я спешу, спешу… Хорошо, что ты попался здесь, а то бы ещё три километра до твоей деревни пешком пёхать… Отдышусь сейчас. Я ведь к тебе…
— Что случилось, тётя Вера? На тебе лица нет!
— Что случилось!? Так несчастье у нас. — Она поозиралась по сторонам, словно её кто мог услышать, кроме Воронина, и сказала шёпотом: — Геронт помер.
— Как помер? — вырвалось у Николая. От неожиданного сообщения у него холодок пробежал по спине.
— Вот и бежу сказать, — продолжала тётка Вера. — А кто же скажет? Хорошо, что ты рядышком живёшь, а то бы и не знала, чего делать…
— Когда же он умер?
— Да небось сегодня ночью. Вот бегла к тебе… думаю, попрошу Николая, чтоб в город меня отвёз, дочери Геронта надо сообщить.
— А я в город как раз. Зачем тебе ехать. Заодно и сообщу. Вот новость… Геронт умер. Буквально на днях виделись, свеженький был, что твой гриб боровичок. — Николай вздохнул и покачал головой.
Тётка Вера привалилась к машине. У неё горели ноги, и она устала от быстрой ходьбы. Лицо было разгорячённым, красным. Бисеринки пота выступили на высоком лбу, к которому прилипли пряди волос, выбившиеся из наспех повязанного платка.
— Он вроде не болел? — спросил Николай. — Ты рядом жила — лучше знаешь.
— Нет, не болел. Ни в последние дни, ни в летошние. Я в жизни не помню, чтобы он хворал, ни на какую хворь никогда не жаловался. Знай, себе мастерит что-нибудь во дворе.
По лицу Николай видел, что она хочет добавить нечто важное, но что-то останавливает её, в глазах был испуг, который Николай приписал неожиданной смерти её соседа.
— Все под Богом ходим, — вздохнул Николай.
— Ой, и правда твоя. — Тётка Вера немного помолчала, задумавшись, потом, словно набравшись сил, выпалила: — Хоть и было ему под девяносто лет, а не своей смертью он помер.
— Как это не своей? — удивился Николай и недоумённо посмотрел на хуторянку.
— А так не своей. — Она пришла в себя, и недавнего страха не было в глазах. — Я вчерась у него к вечеру была. Попросила обкосить у меня траву возле огорода — ужасть как после дождей попёрла, вся безугодная, сорная. Так вот, в доме у него
— Ну и чего ты перепугалась — посередь избы. — Николай всеми силами пытался успокоить тётку Веру. — Сердце прихватило, годы большие, а он брался за любую работу, что под руку попадёт, не берёг себя… Не все же в постели умирают..
— Да, Николай, я…
— Садись в машину, тётя Вера, я тебя на хутор отвезу, а потом в город поеду.
— Ой, спасибо, милый! Дай Бог тебе здоровья!
Николай решил отвезти тётку Веру на хутор, а заодно выяснить, почему она думает, что Геронт умер не своей смертью. Расспрашивать её, старую и перепуганную случившимся, не имело смысла.
Тётка Вера села в «Запорожец», еле всунув в салон затёкшие ноги. Николай знал, что она жаловалась на варикозное расширение вен. Старалась ходить, как можно меньше. Ноги всегда были перебинтованы эластичными бинтами, а сегодняшний случай заставил её прошагать по ухабистой дороге не один километр.
— Как же ты, тёть Вер, с такими ногами столько километров отмахала? — спросил Николай, стараясь посочувствовать хуторянке и приободрить её, видя страдальчески замкнутое лицо, да заодно переменить тему разговора.
— А и не знаю, Коля! От страху должно быть…
Тётка Вера, возможно, ждала расспросов, почему, дескать, она подумала о неестественной смерти соседа, но Николай молчал, сосредоточенно глядя на узкую, в заплывших колеях дорогу, и крутил баранку во все стороны, объезжая то канаву с водой, то трухлявый пень. Поэтому она продолжила свой рассказ сама:
— Я ведь почему сказала, что он не своей смертью помер, а Николай?
— Слушаю, тёть Вер.
— А вот посуди сам. Как зашла я к Геронту, вижу, всё у него в доме кувырком, а сам посередь избы сидит привязанный к стулу. Я взяла его за руку, а она уже холодная. А глаза глядят. Такие выпученные, словно удивлённые. Помер! А кто же мог его привязать? Батюшки-светы! Кровь ударила мне в голову, трясусь от страха. А что я одна могу делать? Раньше-то переживала, думая, что ведь придёт такой час, помирать будем, последние жители. Ну ежели я первая — заботы на Геронте. А ежели он? Мне беспокоиться. Так думала. Всё боялась смерти в мыслях-то. А здесь испугалась, а голова работает ясно. Не заходя в дом побегла к тебе, а к кому ещё… — Она заплакала.
— Ну что ты, тётя Вера! Что плакать-то. Слезами не поможешь.
— Знаю, Коля. — Она вытерла глаза рукой. — Это я так, по-бабьи. Кому мы нужны старики-то! Никому. Все на нас наплевали. Я ведь в колхозе, потом в совхозе всю жизнь проработала, твоего деда хорошо помню. И не на плохом счету была. Пенсию заработала. А что я на неё куплю, по нынешним временам? Два кило колбасы? И вот одна на хуторе осталась. Ни поплакаться, ни пожаловаться некому. Все разъехались, разбежались. А теперь как страшно-то, а вдруг ко мне нагрянут!