Мурена

Багрянцева Влада

Раздеваясь в своей спальне, чтобы принять ванну, Леон понимал, что его банально «дожали», а он, распалившись, фантазирует уже наяву, переживая раз за разом исход сегодняшнего вечера. Усевшись в горячую воду, он закрыл глаза и уложил руки на бортики ванны, не в силах бороться с растекающейся по жилам негой предвкушения.

О цели и результате сегодняшнего посещения ярмарки не думалось: новую прислугу разместили в одной на двоих комнате, рядом с прочими работниками, и кухарка, хоть и зыркая на герцога обиженно, обещала за ними присмотреть и проконтролировать процесс купания больной. Леон, разомлев от воды и щедро выплеснутого в нее лавандового масла, выбрался спустя время и потянулся, как разбуженная кошка. В теле чувствовалась все та же нега, отравленная нетерпением.

Дом гудел ульем: кто-то поздно вышел к ужину, кто-то только вернулся с ярмарки и делился впечатлениями, по коридорам носились служанки, решившие перед сном посмотреть на новеньких. Когда стало тише и Луны поднялись над кронами так высоко, что тени в саду сгустились, Леон оделся и вышел из комнаты, двигаясь к задней двери узким, темным коридором, который использовался реже нового, широкого и оснащенного светильниками. Входя в конюшню, он, подумав, закрыл двери на засов.

Мурена, проследивший за его действиями, поднял бровь, но ничего не сказал, продолжая водить щеткой по шее фыркающей гнедой. Больше всего Леон боялся насмешек, но Мурена, нарушив затянувшееся молчание, спросил:

— Как тебя зовут?

Герцог стоял перед ним, превратившись в статую самого себя.

— Я не понимаю вопроса, — произнес спустя мгновение. — Ты знаешь как меня зовут.

— Я знаю, как зовут герцога. Я спрашиваю, как зовут тебя.

Мурена ожидал, что он будет отпираться — лично он бы отпирался, потребуй кто-либо его настоящее имя, которого он и не помнил. Но в ответ прозвучало вполне человеческое, хоть и редкое имя, и он сказал:

— Красиво. Леонами называют маленьких песчаных кошек на юге Пустынь, это очень осторожный и умный зверь. Иногда — детям дают такое прозвище, но я знал прежде только одного человека с таким именем. Женщину.

— Как ты догадался? — спросил Леон, провожая глазами мелькнувшую под ногами Кори. Лошади, не любившие грызунов, любую другую давно затоптали бы, но к ней то ли привыкли, то ли не чувствовали опасности, потому крыса могла свободно взбираться на них, а затем проникать к кормушке. Почему она сразу не лезла к овсу, Мурена понять не пытался.

— Чтобы заметить что-то, иногда нужно просто посмотреть в другую сторону, — сказал он. — В моем случае перестать думать о твоей заднице, чтобы сопоставить кое-какие изменения с кое-какими фактами. Но я тебя не за этим приглашал.

— Ну да, звезды же, — произнес Леон и задержал дыхание, когда пальцы Мурены скользнули ему за ворот. — И я так понимаю, это тоже потом…

Спугнуть его не хотелось, поэтому Мурена держал в узде своего внутреннего зверя, которому хотелось кусаться, впиваясь клыками в податливую плоть, царапать пахнущую лавандой шелковую кожу до крови и вынимать из этого роскошного тела мелодичные низкие звуки. Возможно, широкая постель и прохлада спальни пошла бы для этого больше — есть такие мужчины, которых хотелось любить красиво, со всей присущей роскоши медлительностью, но в теле герцога имелась иная начинка, потому он льнул к Мурене, отвечая на поцелуй. Мурена, уверенный, что разбирается в людях, подумал, что ослышался, когда тот, оторвавшись, проговорил:

— Знаешь, я кое-что тоже могу.

— Знаю, — отозвался Мурена, проводя языком по его подбородку до уголка губ. — Скакать на моем члене ты точно сумеешь.

— Я неплохо беру в рот, — сказал Леон, и от услышанного в паху заныло еще больше. — Так мне говорили.

То, что в людях он разбирается паршиво, Мурена убедился, оказавшись на сене со стянутыми штанами и расстегнутой рубахой. Неизвестный ему, но как он успел решить, робкий и неумелый Леон, ласкал его соски так, словно дорвался до вишенки на именном пироге. Обычно другим частям тела, отличным от половых органов, подобного внимания в случае с Муреной не перепадало — встречи были спонтанными, быстрыми и происходили потому, что трахаться хотелось больше, чем ласкаться. Сейчас тоже хотелось, казалось, что прикоснись он к члену, и все закончится, не начавшись, однако он позволял языку Леона вытворять с ним сумасшедшие вещи. Когда соски стали чувствительными до болезненности, Мурена, застонав, мягко надавил на рыжий — чертовски рыжий — затылок,

и Леон сполз ниже, касаясь губами живота.

— Святая Нанайя, прости за богохульство… — вырвалось помимо воли, стоило Леону задействовать свой язык и обвести его кончиком гладкую кожу под крайней плотью.

Двинув обхватившими ствол пальцами вниз и обнажив головку, Леон на секунду завис — и ясно почему, но затем сомкнул губы, несмело трогая языком металлический шарик рядом с уретрой. Второй такой же располагался на противоположном конце стерженька, проходящего вертикально через головку. Эта пикантная вещица появилась у Мурены с сомнительного согласия, когда он очутился в служении правителя одного затерянного в Песках государства, имеющего гарем из нескольких десятков наложниц. Штучка была обязательным атрибутом и заживала долго, больше полугода, а трахаться нельзя было еще столько же, и это было гарантом того, что оранжерею господина не потревожит никто из недавно нанятых. А больше года никто и не служил — уходили вместе с караванами к морю, потом и к более цивилизованной Мирамисе.

Леону штучка понравилась, это ясно было по тому, с каким удовольствием он игрался ею, заливая слюной, и как замычал восхищенно, надеваясь горлом на его член.

Мурена видел в темноте. Видел, как отражаются на лице Леона переживаемые эмоции, как растягиваются вокруг напряженного ствола зовущие губы. Смотреть на это он не смог, сел и поднял его за плечи, сдергивая рубашку до пояса и покрывая жалящими быстрыми поцелуями шею и грудь, пока руки боролись с ремнем на штанах. Леон помогал, хотя его руки не слушались, пока не оказался обнажен и уложен на расстеленное поверх сена одеяло. Нашаривая сбоку, в одежде, прихваченное с собой массажное масло, которое лекарь рекомендовал использовать перед сном, растирая конечности, Мурена услышал, как в кормушку прыгнула Кори и зашуршала там, в овсе.

— Знаешь, мне вот так, мордой в сено, звезд не видно, — нервно хмыкнул Леон, ощутив капающее на крестец масло.

— Закрой глаза и смотри.

Леон привстал на локтях, опустил голову, ожидая, но Мурена все кружил и кружил пальцами вокруг сжатого входа, тоже ожидая, когда станет можно, когда он забудет о назначении стекающего по бедру масла и отдастся ощущениям полностью. Когда стало можно, Мурена почувствовал — Леон прогнулся в пояснице, приподнялся навстречу пальцам и вибрирующе, не стесняясь, застонал, впуская их в себя. Мурена провернул кисть, соединяя большой палец с мизинцем, скользнул по гладким стенкам внутри и мягко, но настойчиво, трахал Леона, пока до локтя не прострелило сухим колким напряжением и по виску не скатилась капля пота. Оказывается, все это время он почти не двигался и не дышал, впитывая ощущения Леона, который двигался, попав в такт движений его руки.

— Ты слишком горяч для меня, — хмыкнул Мурена, подтягивая его за бедра. — Даже не верится.

— Это мне… — пробормотал Леон. — Мне не верится.

Член с металлическими шариками в головке он впустил в себя охотно, как избавление, и жадно, как поощрение. Мурена, откинув назад волосы, оперся на руки, нависая над Леоном и, подчинившись тому, что внутри горело вместе с ним, вколачивался в разгоряченное и обмякшее тело. Опомнился на сорванных хрипах, — не своих или своих — перехватил Леона поперек груди и сел, опираясь спиной о деревянную перегородку.

— Хочу, чтобы ты со мной кончил, — признался-потребовал он, разводя колени Леона вместе со своими и сжимая его член обеими руками. Леон свои руки завел за голову, попытался обнять его за шею, но выгнулся, прилипая спиной к его груди и путаясь пальцами в растрепанных волосах. Мурена прикусил щеку изнутри, сдерживая рычание, когда между пальцев потекло обжигающее семя, а Леон сжался всем нутром, заставляя кончать и его. Он и кончал, непривычно долго и со вкусом крови в пересохшем горле.

В себя Леон приходил постепенно, будто просыпаясь после наркоза, наплывами, и так же жутко, как после наркоза, хотелось пить. Мурена, сидя рядом, протянул ему фляжку: внутри обнаружилось вино и он осушил ее залпом. Смотреть на сытого, уставшего шута было неловко, потому Леон, вспомнив, что обнажен, потянулся за рубашкой.