Муравьиный лабиринт
Шрифт:
– Нет, – говорила Рина, когда она возвращалась. – Ты принесла красную мочалку с пупырышками, а надо синюю без пупырышек!
Алиса снова уходила часа на полтора. Хождение за синими мочалками ее абсолютно устраивало.
– Ты чего творишь? Она же ни фигуса не делает, – наконец озадачился Ул.
– И хорошо, что не делает! Я этого и добиваюсь, – удовлетворенно ответила Рина.
– ?!
– Алису лучше держать в безнагрузочном режиме. А то она после конюшни будет дезинфицировать весь ШНыр. И так дней пять, пока не окунет в хлорку последние очки Кавалерии, –
Он не понял. Она объяснила. По ее наблюдениям, Алиса обычно долго раскочегаривалась на любой труд, ленилась, откладывала до последнего, но если уж начинала работать, то впадала в остервенение и становилась опасной для окружающих. Например, когда она двое суток подряд, вооружившись наждаком и махровым полотенцем, до блеска натирала все шныровские ложки и вилки, этого испугалась даже Суповна. Еще бы! Приходишь в четыре утра на кухню, а там сине-бледная, как мертвец, сидит Алиса и, закусив губу, надраивает вилки. Обращаешься к ней – не слышит, начнешь оттаскивать – только хуже, еще покусает или вилкой в глаз ткнет. Нет уж, пусть носит мочалочки с пупырышками. Спокойнее будет!
Кстати, раз уж зашел разговор, посуда в ШНыре была разномастная, накопившаяся за несколько столетий. Тарелки-то, понятно, бились быстро, хотя временами попадалась и какая-нибудь желтая, невероятно тяжелая с пастухами и пастушками у серебряных озер. А вот ложки и вилки жили долго. Время их не брало. Наряду с обычными общепитовскими, одолженными из городской столовой Череповца лет тридцать назад, встречались и серебряные, с орлами.
Меркурий рассказывал, что, когда в 1812 году французы отступали, через Копытово шел обоз с награбленным в столице добром. Увяз в снегах. Тридцать французов, несколько поляков, офицер и пушчонка. Ночью сидели у костра, дрожали. Под утро к ним подлетели шныры, поговорили. Дальше французы топали налегке и в снегах больше не застревали. Пушчонку многие видели. Она стояла у хозблока. В ствол ей вечно наталкивали мусор.
– А вещи из обоза? Вернули? – спросила, помнится, Яра.
– Да оно, понимаешь. Москва большая. Поди пойми, чего откуда. Стырено. Тогда в ШНыре. Хозяйством заправлял. Михеич. Курский мужик, коренной. У него снега зимой. Не допросишься.
– Вроде Кузепыча?
– Не человек ищет место. А место. Ищет. Кого ему надо, – веско ответил Меркурий.
День тянулся, тянулся и, наконец, согласился закончиться. Около восьми, когда пегасня была вычищена и проветрена, Меркурий удовлетворенно оглядел ее и позволил завести пегов.
– Ну все, вдовы, я сердита! Обычно же весной дезинфекция! – простонала Наста, засовывая в сугроб красные, потрескавшиеся от хлорки руки. Резиновые перчатки лопнули, а от обычных автомобильных, которые Кузепыч покупал огромными экономическими паками и раздавал потом с величайшим скрипом, толку было мало.
– Уже. Весна.
– Ничего себе весна! Это еще зима!
– Уговорила. Весной. Тоже будет, – заверил ее Меркурий, после чего у многих возникло желание задушить Насту и закопать ее в снегу. Меркурий своих обещаний никогда не забывал. Это было проверено
Ученики потащились к ШНыру, окна которого светились в отдалении. Ветви деревьев то и дело пересекали прямоугольники света, и оттого казалось, что огни шевелятся. Под заметенными елками прямо в глубоком снегу лежали темные ледяные круги, казавшиеся глазами подземного чудовища. Но, увы, и здесь подлый натурализм! Это были всего лишь два подтаявших люка теплосети.
Сашка, бодрый как электровеник, устраивал засады и бросался снежками. Один попал во Фреду. Вымотанная за день, она вспылила, хлопнула ладонью по льву и, взметнув над головой тяжелую садовую лавку, которую в обычном состоянии едва подняли бы пять человек, погналась за Сашкой, снося молодые деревья. Тот удирал короткими перебежками, пока у Фреды не иссякла магия.
В ряд елок, посаженных в один год и потому бывших примерно одной высоты, затесалась неправильная елка-недомерок. Даня шагнул к ней и внезапно взмыл над землей, точно его сгреб лапами огромный богомол. Даня болтался головой вниз и видел мир перевернутым. Прямо под ним, как щель копилки, распахнулся глиняный рот. Страшный голос пророкотал:
– Я Горшеня – голова глиняная, пузо голодное! Я тебя съем!
– Охотится. Ишь ты. Как ветками обвязался. Изобретатель, – дружелюбно сказал Меркурий и, улыбнувшись в заиндевевшие усы, пошел к ШНыру.
– А помочь? – завопил Даня.
– Успеется. Каждый настоящий шныр. Должен сам. Выкрутиться.
Даня продолжал болтаться в воздухе. Отсюда ему хорошо был виден застрявший в горле у Горшени валенок. Те безразмерные валенки, в которых Суповна выколачивала на крыльце половики. Выбивалкой она при этом орудовала так, что выстрелы слышны были до самого Копытово. Местный лесничий решал, что приехали охотники, и раскочегаривал свой «уазик». Недавно валенки пропали, а теперь, получается, нашлись.
– Да-да, конечно! – закричал Даня, размахивая руками. – Съесть меня – прекрасная мысль, свежая и оригинальная! Да только меня… э-э… без майонеза никак нельзя! Кто меня без майонеза съест – будет умный! Ты же не хочешь быть умным? Ум – это страдания, переживания, лишние вопросы!
Горшеня захлопнул рот. Янтарные пуговицы, откидывавшиеся вместе с верхней частью горшка, встали на свое место. Теперь они подозрительно таращились на Даню.
– А не обманываешь про майонез?
– Нет, нет! – выпалил Даня и сразу пожалел об этом. Его встряхнули, да так, что все мысли в голове перевернулись.
– Зачем «нет» сказал? «Нет» сказал – соврал!
– Почему? – спохватился Даня.
– Правда поверху плывет, ложь ко дну идет. Ул сказал: приведет брата, большой будет брат, толстый – обманул. Яра сказала: дай мне накраситься, вкуснее буду – обманула. Кузепыч сказал «рога обломаю!» – неправду сказал. Где у Горшени рога? Когда человек говорит «не обманет» – всегда обманет. Скажи наоборот!
– Как наоборот?
– Сам думай! – настойчиво сказал Горшеня, и голова Дани закачалась почти над его распахнутым ртом. Ох, и огромен он был!