Мумия
Шрифт:
– Но какова твоя кузина! Не боится этой чертовой мумии! Надо же, завезла ее в собственный дом.
Глупые голубые глазищи уставились на него – вот это ему нравится. Хотя он уже скучал по Маленке, своей египетской красавице, на самом деле скучал. Восточной женщине не надо быть глупой; она может быть и умна – все равно ею легко управлять. А девица вроде Дейзи обязательно должна быть глуповатой; и с ней надо разговаривать, разговаривать без конца.
– Какого черта она должна бояться какой-то сушеной мумии! – раздраженно сказал он. – Эта чокнутая отдает все сокровища
Он замолчал. Маленькая комната; свет, пятнами ложившийся на мумию. Он снова увидел ее. Увидел, что натворил! Нет. Неправильно. Он умер от сердечного приступа или от удара – человек, лежавший на песчаном полу. Я этого не делал. И то существо, оно не могло смотреть сквозь намотанные на него тряпки, ведь это абсурд!
Генри судорожно глотнул шампанского. Превосходная штука. Он снова наполнил бокал.
– Но ведь она одна во всем доме с этой ужасной мумией, – сказала Дейзи.
И тут он снова увидел те глаза, открытые глаза под истлевшими бинтами, в упор глядевшие на него. Да, они смотрели на него. Остановись, идиот, ты сделал то, что должен был сделать! Остановись или сойдешь с ума!
Генри поспешно поднялся из-за стола, надел пиджак и поправил шелковый галстук.
– Куда ты идешь? – спросила Дейзи. – Слушай, ты слишком много выпил, чтобы выходить на улицу.
– Да брось ты, – отмахнулся он. Она знала, куда он идет. У него было сто фунтов, которые ему удалось выпросить у Рэндольфа, а казино уже открылись. Они открылись, едва стемнело.
Теперь ему хотелось побыть в одиночестве, чтобы как следует сосредоточиться. Просто подумать об этом – о зеленом сукне, освещенном люстрами, о стуке костей, о жужжании рулетки, которое всегда бодрило его. Один хороший выигрыш, и он уйдет, обещал он самому себе. Ладно он больше не может ждать…
Конечно, он влип с этим Шарплсом, он задолжал ему кучу денег, но как, черт побери, он расплатится с долгами, если не посидит за игорным столом?! Правда, он чувствовал, что в этот вечер ему не повезет, но все-таки следовало попытаться.
– Подождите-ка, сэр. Присядьте, сэр, – сказала Дейзи, подходя к нему. – Выпей со мной еще стаканчик, а потом немножко вздремни. Еще только шесть часов.
– Оставь меня в покое, – отрезал Генри.
Он надел плащ и натянул кожаные перчатки. Шарплс. Вот тупица этот Шарплс! Генри нащупал в кармане плаща нож, который таскал с собой многие годы. Да, он все еще на месте. Генри вытащил его и осмотрел тонкое стальное лезвие.
– О нет, сэр! – ахнула Дейзи.
– Не будь идиоткой, – не церемонясь, сказал Генри, сложил лезвие, засунул нож в карман и вышел.
Стало тихо – слышалось только журчание фонтана в оранжерее. Сгустились пепельные сумерки, египетский зал освещала единственная лампа в зеленом абажуре, стоящая на столе Лоуренса.
Джулия в уютном, на удивление теплом шелковом пеньюаре устроилась в отцовском кожаном кресле, спиной к стене, и взяла в руки дневник, который до сих пор
Сверкающая маска Рамзеса Великого по-прежнему немного пугала ее, из полутьмы выглядывали огромные миндалевидные глаза. Бюст Клеопатры, казалось, светился изнутри. А у противоположной стены на черном бархате лежали великолепные золотые монеты.
До этого Джулия еще раз внимательно рассмотрела их. Тот же профиль, что у бюста, те же волнистые волосы под золотой тиарой. Греческая Клеопатра, совсем непохожая на простоватые египетские изображения, которые так приелись в постановках шекспировской трагедии, или в гравюрах, иллюстрирующих «Жизнеописания» Плутарха, или в разнообразных учебниках истории.
Профиль красивой женщины – сильной, без намека на трагедийность. Сильной – римляне любили, чтобы их герои и героини были сильными.
Лежавшие на длинном мраморном столе толстые пергаментные свитки и папирус выглядели такими хрупкими, такими ветхими. Другие вещи тоже легко сломать неловкими руками. Птичьи перья, чернильницы, маленький серебряный светильник, видимо масляный, с кольцом, в которое, по всей видимости, вставлялся стеклянный сосуд. Стеклянные пузырьки стояли рядом – редчайшие образцы древней работы со стеклом, каждый с крошечной серебряной крышечкой. Естественно, на всех этих маленьких реликвиях, как и на стоящих за ними алебастровых кувшинах, красовались маленькие аккуратные этикетки, на которых можно было прочитать: «Руками не трогать».
И тем не менее Джулия беспокоилась – ведь столько людей приходят сюда посмотреть на вещицы.
– Учтите, тут, скорее всего, яды, – предупредила Джулия свою бессменную горничную Риту и дворецкого Оскара. Этого хватило, чтобы они держались подальше от египетского зала.
– Он покойник, мисс, – сказала Рита. – Мертвец. Какая разница, что это египетский царь! Мне кажется, мертвецы не должны находиться рядом с людьми.
Джулия засмеялась:
– В Британском музее полно мертвецов, Рита.
Если бы только мертвые могли оживать! Если бы к ней мог явиться призрак отца! Вот было бы чудо! Снова побыть с ним, поговорить, услышать его голос. Что случилось, отец? Ты очень страдал? Испугался ли ты хоть на минуту?
Что это ей пришло в голову – визит призрака?! Такого не бывает. И это ужасно. Мы проходим путь земных страданий от колыбели до могилы – и все на этом кончается. Прелесть сверхъестественных чудес существует только в сказках и стихах, да еще в пьесах Шекспира.
Зачем же медлить? Пришло время долгожданного одиночества в окружении отцовских сокровищ. Теперь можно прочитать его последние слова.
Она нашла страницу, датированую днем открытия. И после первых же слов глаза ее наполнились слезами.
«Должен записать все для Джулии, описать все подробности. В иероглифах на двери нет ни одной ошибки; должно быть, тот, кто писал их, знал, что делает. Хотя греческие письмена относятся к периоду Птолемея, а латынь – более позднего периода, более изощренная. Невероятно, но факт. Самир как никогда испуган и подозрителен. Нужно поспать хотя бы несколько часов. Собираюсь пойти туда сегодня вечером!»