Мстительное сердце
Шрифт:
Он вздохнул. До города далеко, и раз уж он приехал, можно досмотреть до конца.
Вскоре оба животных пришли в ярость. У быка вся морда была в пене, и он, бодаясь, сотрясал прутья своей клетки.
Люди с жердями, за исключением двоих, быстро ушли с арены. Двое оставшихся по сигналу подняли двери клеток. Первым выскочил на арену бык. Опустив голову, он пронесся по арене и обрушился на крепкий частокол из бревен с такой силой, что земля содрогнулась, а публика в страхе отпрянула.
Медведь вышел из клетки медленнее. Увидев его, бык фыркнул и принялся бить копытом землю. Потом внезапно бросился в
Зрители заорали и снова придвинулись к бревнам, с интересом наблюдая за происходящим.
Бык притормозил, в замешательстве тряся головой. Потом замычал, поводя глазами, пока не увидел медведя, и опять бросился на него. Гризли сделал неловкое движение и на этот раз не сумел избежать удара. Один рог задел его по боку, брызнула кровь.
При следующей атаке, когда бык промахнулся, гризли, рыча от боли и ярости, бросился за ним. Он настиг быка на середине арены, опять встал на задние лапы и нанес удар передней. На этот раз удар пришелся по спине быка. Удар оказался таким сильным, что бык упал на колени и из разодранной спины ручьями потекла кровь.
Взревев, он поднялся и отступил. Какое-то мгновение он смотрел на медведя, стоявшего на задних лапах. А потом, издав оглушительный рев, опять бросился на врага. На этот раз он прицелился получше, и оба рога вонзились в брюхо гризли. Бык потряс головой и вытащил рога.
Гризли испуганно попятился в угол, зализывая раны. Люди опять принялись колоть его в спину заостренными шестами, просовывая их между бревнами. Но гризли оставался на месте.
Бык, словно поняв, что победа за ним, гордо ходил взад-вперед и ревел. Толпа кричала «ура», а те, кто ставил на быка, ходили и собирали деньги.
Майкла тошнило от этого зрелища; он даже чувствовал некоторое отвращение к самому себе за то, что присутствовал при столь кровавой потехе. Протиснувшись сквозь толпу к Черной Звезде, он уехал в Новый Орлеан.
Мари Корбейль ждала его с почтой. Отдавая письмо молодому человеку, она с грустью сказала:
– Я полагаю, это то известие, которого ты ждал, милый. И наверное, Новый Орлеан больше не увидит Майкла Вернера.
Майкл Вернер вернулся в «Малверн» в конце июня. Дремотный, теплый день клонился к вечеру. Майклу не хотелось встречаться ни с кем из знакомых, и он проехал прямо в поместье.
Он пустил Черную Звезду идти, как ему нравится. Конь устал; оба они – и конь, и человек – устали и измучились за то время, которое пробыли в пути. Поездка была трудная; днем они ехали, а отдыхали только тогда, когда темнело и дороги не было видно. И на этот раз в пути их подстерегало множество опасностей.
В путешествии по диким, необжитым местам на таком замечательном коне, как Черная Звезда, был один недостаток – те немногие люди, которых встречал Майкл, завидовали ему. Но было также и преимущество, все уравновешивающее, – Черная Звезда с легкостью уходил от любого преследователя.
Однако теперь шкура Черной Звезды, всегда блестящая, потускнела от дорожной пыли. Майкл тоже был покрыт пылью, щетина у него отросла и превратилась в бороду, потому что не брился он с тех пор, как распрощался с Мари
Когда вдали показался «Малверн», Черная Звезда прибавил ходу.
– Правильно, красавец. – Майкл потрепал его по гриве. – Это наш дом. Ты радуешься, как и я. Хорошо бы нам больше никогда не пришлось покидать родной дом.
В поместье, казалось, все было в порядке, все, как всегда. Из трубы кухни струился дымок; Майкл видел, что на полях зеленеет посаженный табак. Он проехал прямиком к конюшне. Играющие поблизости дети уставились на него.
Когда Майкл заводил Черную Звезду в конюшню, из полумрака появился какой-то человек. То был не Джон; этого человека Майкл не знал.
Спешившись, он спросил:
– Где Джон?
– Он уехать, масса. Уехать с миссис.
– Я – Майкл Вернер. Расседлай коня, напои его и накорми, а потом вычисти скребницей.
– Да, маста Вернер.
Майкл направился к дому. Забавно. Он уже ведет себя как хозяин «Малверна». Может, отец был прав, может, ему уже давно стоило взяться за ум.
Он отсутствовал очень долго: вряд ли он знает по имени хотя бы полдюжины обитателей «Малверна». Едва он вошел в парадную дверь, появилась какая-то молодая девушка.
– Дай-ка взглянуть… ты – Дженни, я не ошибся?
Она закивала:
– Да, маста Вернер.
Майкл глубоко втянул в себя воздух. Он дома!
– Не согреешь ли для меня лохань горячей воды, Дженни? – спросил он. – Мне нужно вымыться. А когда Генри придет с плантации, будь добра, пошли его ко мне. – Взгляд его стал суровым. – Генри все еще здесь?
– О да, Генри здесь. Он управлять поместьем, с тех пор как миссис уехать.
Майкл долго принимал ванну, счищая с себя грязь, после чего тщательно побрился. Одежда его была грязной и рваной, а при себе у него не было ничего – только то, в чем он проделал всю долгую дорогу. У себя в комнате он нашел вещи, которые носил до своего отъезда из «Малверна» и которые теперь были убраны в шкаф. Правда, оказалось, что все немного тесновато, однако, пока он не купит новое платье, сгодится и такое.
Когда Майкл сошел вниз, уже стемнело. Он взял в столовой бутылку бренди, стакан и отнес все это в кабинет. Долгий день он почти ничего не ел и теперь умирал с голоду, но ему хотелось поговорить с Генри до еды. Он налил стакан бренди и осушил его. В столе нашлась коробка с отцовскими сигарами, и Майкл раскурил одну от свечи. Сигары были старые, крошились, но все равно гораздо лучше тех, которые ему приходилось покупать в Новом Орлеане.
И тут он обнаружил кое-что, заставившее его присвистнуть. Он знал, что отец держал ценные вещи и деньги под рукой, в железной коробке на дне ящика письменного стола. Открыв этот ящик, Майкл увидел, что железной коробки нет.
Может быть, Ханна взяла ее с собой?
Достав ее письмо, Майкл перечитал его, хотя и знал уже почти наизусть, слово в слово. Если она взяла железную коробку, зачем было лгать в письме? Он еще раз взглянул на круглое сморщенное пятнышко на бумаге. Читая письмо в первый раз, еще в Новом Орлеане, и заметив это пятнышко, Майкл решил, что Ханна капнула на письмо водой. Потом в голову ему пришло, что она плакала, когда писала это письмо, и одна слезинка упала на бумагу. Ему ужасно хотелось верить, что второе предположение верно.