Мсье Лекок

Габорио Эмиль

– Клянусь вам, мой славный господин…

– Не надо клясться. Я буду вынужден устроить вам очную ставку с порядочным человеком, который скажет вам, что вы врете.

Старуха ничего не ответила. На мгновение воцарилась тишина, потом господин Семюлле нанес решающий удар.

– Будете ли вы утверждать, – спросил он, – что в кармане вашего передника не лежало ничего компрометирующего?

– Ничего… Передник можно найти и проверить, он остался у меня дома…

Но разве подобная уверенность не свидетельствовала о том, что мнимый пьяница общался со старухой?

– Итак, –

сказал господин Семюлле, – вы продолжаете упорствовать… Зря вы так поступаете, поверьте мне… Подумайте сами… От ваших ответов зависит ваша судьба. Будете ли вы проходить в Суде присяжных как свидетельница… или как сообщница.

Хотя вдова Шюпен, явно не ожидавшая такого удара, была подавлена, следователь не стал настаивать. Старухе зачитали протокол ее допроса, она подписала и вышла.

Господин Семюлле тут же сел за стол, заполнил бланк и отдал его своему секретарю со словами:

– Вот, Гоге, предписание для начальника тюрьмы предварительного заключения. Скажите, чтобы ко мне привели убийцу.

Глава XVII

Очень трудно вырвать признания у человека, заинтересованного молчать и уверенного, что против него не существует никаких доказательств. Но в подобных обстоятельствах требовать правды от женщины, значит, как говорят во Дворце правосудия, решить исповедовать дьявола.

Когда господин Семюлле и Лекок остались одни, они посмотрели друг на друга с видом, который выдавал их беспокойство и свидетельствовал о том, что они отнюдь не питали радужных надежд.

Действительно, что положительного дал допрос, столь ловко проведенный следователем, который умеет задавать к месту вопросы, выстраивать их, словно генерал, умеющий маневрировать войсками и весьма кстати использующий их? Они получили неопровержимые доказательства соучастия вдовы Шюпен, только и всего.

– Эта чертовка все знает! – прошептал Лекок.

– Да, – ответил следователь. – Я почти уверен, что она знает мужчин, находившихся у нее, женщин, жертв, убийцу – словом, всех. И совершенно очевидно, что она знает и этого Гюстава… Я это понял по ее глазам. Достоверно и то, что она знает, кто такой Лашнёр, этот незнакомец, которому хотел отомстить умирающий мнимый солдат, таинственный персонаж, служащий, несомненно, ключом к разгадке. Человек, которого необходимо разыскать…

– Ах! Я разыщу его, – воскликнул Лекок. – Пусть даже для этого мне придется расспросить миллион сто тысяч человек, разгуливающих по Парижу!

Это было слишком опрометчивое обещание, и следователь, несмотря на все тревожные мысли, не мог не улыбнуться.

– Лишь бы, – продолжал Лекок, – лишь бы эта старая ведьма заговорила на следующем допросе!..

– Хорошо бы! Только она не заговорит.

Молодой полицейский покачал головой. Он и сам придерживался такого же мнения и не строил иллюзий. В уголках глаз вдовы Шюпен он сумел разглядеть эти складочки, свидетельствовавшие о глупом упрямстве старухи.

– Женщины никогда не говорят, – продолжал следователь. – А когда они с виду смиряются и вроде бы готовы на откровения, это означает, что они, как им кажется, нашли уловку, способную ввести следствие в заблуждение. Очевидность,

по меньшей мере, подавляет самого упрямого мужчину. Она связывает его по рукам и ногам, и он перестает сопротивляться. Он признается. Женщина же смеется над очевидностью. Покажи ей свет, и она, закрыв глаза, скажет «темнота». Поверни ей голову к солнцу, которое своим ярким светом ослепит ее, она будет упорно твердить: «Ночь наступила». В зависимости от своего социального положения по рождению мужчины придумывают и разрабатывают различные системы защиты. У женщин же одна линия защиты, к каким бы слоям общества они ни принадлежали. Они по-прежнему все отрицают, плачут… Когда на следующем допросе я нажму на старуху Шюпен, она, будьте уверены, найдет для меня слезы…

Дрожа от нетерпения, следователь топнул ногой. Напрасно он искал в своем арсенале способы нападения. Он не находил оружия, способного подавить столь упорное сопротивление.

– Если бы только я понял, какие мотивы движут этой старой женщиной, – продолжал следователь. – Но у меня нет ни одного намека! Кто мне скажет, в чьих интересах она молчит?.. Защищает ли она свое дело?.. Сообщница ли она? Кто нам скажет, не помогала ли она убийце готовить западню?

– Да, – медленно ответил Лекок, – да, подобное предположение само собой приходит на ум. Но если мы его примем, разве мы не отбросим первоначальные выводы, сделанные господином следователем?.. Если старуха Шюпен – сообщница, значит, убийца не тот человек, которого мы подозреваем. Он просто хочет им казаться…

Похоже, это замечание убедило господина Семюлле.

– Тогда что? – воскликнул он. – Что?

У молодого полицейского сложилось собственное мнение. Но разве он мог принимать решение, он – обыкновенный служака Сыскной полиции, когда колебался сам магистрат? Он понимал, что положение требовало от него смиренности, и сказал сдержанным тоном:

– А что, если мнимый пьяница заморочил голову старухе Шюпен, внушив ей самые радужные надежды? А что, если он пообещал ей денег? Кругленькую сумму?..

Лекок замолчал. В этот момент вернулся секретарь. За ним шел жандарм. Жандарм почтительно остановился на пороге, поставив каблуки на одной линии, приложив правую ладонь к козырьку кивера, тыльной стороной вперед, держа локоть на уровне глаз… Как и положено по уставу.

– Господин директор тюрьмы, – сказал следователю жандарм, – прислал меня, чтобы спросить, должен ли он держать вдову Шюпен в одиночке. От такой меры она приходит в отчаяние.

Господин Семюлле на минуту задумался.

– Разумеется, – пробормотал он, отвечая на какое-то угрызение совести, – разумеется, это усугубляет наказание, но если я позволю этой женщине общаться с другими заключенными, то такая закоренелая рецидивистка, как она, наверняка найдет способ передать записку на волю… Такого нельзя допустить, интересы следствия и правда превыше всего.

Последнее соображение возобладало.

– Очень важно, – распорядился он, – чтобы заключенная оставалась в одиночке до нового приказа.

Жандарм опустил руку, занесенную в приветствии, отвел правую ногу на три дюйма за левый каблук, повернулся и удалился обычным шагом.