Мраморный рай

Кузнецов Сергей Борисович

Седой ничего не ел и не пил, только наблюдал за гостями.

— Начинайте, — попросил он. — Можно кушать и рассказывать, меня такие мелочи не смущают.

Сергей, стараясь говорить связно и не длинно, поведал, кто они такие и откуда.

— Про институт знаю, — сказал седой. — Мои люди туда не совались — трусили. Охрана у вас поставлена как надо… Была. Такая, значит, ваша версия. Никакие вы не лазутчики с холмов, а мирные жители, спасающиеся от насекомых-мутантов. И костюмы защитные вам справили добрые, ни на одном из пещерных я такого не видел… А ребенка где взяли? Для меня открытие, что главари на холмах позволяют использовать детей в разведоперациях.

— Я говорил… — ответил

Сергей, стараясь сдерживаться. — Сын это мой, Денис.

— Твоя очередь представляться, дедушка, — спокойно сказал Макс.

Из неторопливо изложенной истории наши герои узнали, что немногочисленный народ долин пришел в город три года назад, когда кто-то из разведчиков обнаружил на окраине девять бесхозных бочек: три с мазутом и шесть с керосином. Как они сюда попали, неизвестно. Люди с долин, или, как называл их седой, долинные, посчитали мазут и керосин отличным товаром, которым можно долго и с успехом торговать и обмениваться, пока запас не иссякнет; было принято решение осесть рядом. Однако очень быстро выяснилось, что на цистерны претендует другое племя, живущее в рукотворных пещерах на холмах к северу от города; его представители утверждали, что обнаружили цистерны раньше долинных и не успели перетащить их к себе по одной простой причине: пережили нашествие неких крылатых чудовищ, а пока отбились да зализывали раны, цистерны захватили долинные. И вот больше двух лет тянется странная война: бестолковые боевые действия, сменяемые худым миром и попытками переговоров, которые в свою очередь снова перетекают в столкновения.

Седого звали Тихоном Игнатьевичем. Полтора года назад он со своей дочерью Анной вышел в большом караване из Петербурга в Москву.

Жили они там на окраинной станции, промышляли добычей с поверхности старой аппаратуры. Община была небольшая и отовсюду гонимая. Приютились кое-как на выселках, но и там достали. Станцию осадили какие-то головорезы. Пообещали всех перебить… Деваться было некуда. Народу на станции было всего ничего — бой не выдержать. И председатель решил: пойдем в Москву. Химзащиты хватило на всех. Почти на всех. Собрали весь скарб, встали и пошли. Остальные разбрелись по Петербургу, где и были, скорее всего, сожраны.

Тихону Игнатьевичу и Анне химзащита досталась.

— А матери Анны? — спросил Сергей.

— Она пропала во время Катастрофы, — ответил Тихон Игнатьевич.

— Катаклизма? — уточнил Сергей: вдруг рассказчик имел в виду какое-то другое событие?

— Это здесь и в Москве — Катаклизм, — сказал Тихон Игнатьевич. — А в Питере — Катастрофа. Так же, как подъезд — там парадное, а бордюр — поребрик. Впрочем, какая разница? Все это слова из прошлой жизни…

Словом, они пошли. На одной из стоянок на опушке леса начался странный мор. За одну ночь люди под защитными костюмами и респираторами покрывались язвами, фурункулами, из которых тек гной, и умирали с жуткими воплями. Председатель — его стали в шутку Моисеем звать — решил, что они оказались в зараженной зоне, и, пока не перемерли все, дал команду сниматься со стоянки. Но люди продолжали гибнуть и в пути. Мор косил не всех подряд — иных вдруг миловал, и выбор Костлявой пониманию не поддавался. Тихона и Анны болезнь долго не касалась, и они были убеждены, что без потерь доберутся до Москвы. Рано обрадовались. На подходах к этому городишке, когда оставшиеся в живых пребывали в полной уверенности, что мор уже позади, у Анны начали проявляться первые признаки болезни. Напуганный этим Моисей оставил отца и дочь в городе, пригрозив: последуете за нами — уничтожу.

Так само собой получилось, что Тихон и Анна оказались здесь. Очень быстро на них набрели долинные.

— Они нормальные ребята, — сказал Тихон Игнатьевич. — Не слишком

агрессивные… Только бестолковые. Охотятся на волкокрыс — считают, что плащи из шкур этих тварей уберегают от вражьих пуль и стрел, а черепа добавляют мозгов… — он усмехнулся. — Пока, кажется, никому из них не добавили. И воняют, конечно, особенно мужики. Столько времени борюсь с ними, объясняю про гигиену — ни в какую. Странно, что эти люди успели так деградировать всего за двадцать лет! Я у них кем-то вроде советника. Помогаю, подсказываю по вопросам обустройства быта и кое-что по обороне. Интуитивно, какой из меня военный консультант… Но пещерные, пару раз крепко получив по носу, перестали воровать мазут и керосин из цистерн. Словом, меня здесь уважают.

— А как дочь? — спросил Сергей.

— Дочь? — фальшиво-рассеянно переспросил Тихон Игнатьевич, и глаза его увлажнились. — Жива. Но, честное слово, иногда я думаю — лучше бы ей… Она уже много месяцев в одном и том же состоянии. Иногда приходит в себя, но ненадолго. За ней постоянно ухаживают четыре женщины из долинных, самые внимательные. Посменно. Только эти женщины не боятся на нее смотреть, делать примочки, обтирать…

Он закашлялся и замолчал.

Денис, все это время сидевший на руках отца и после легкого перекуса, казалось, задремавший, вдруг зашевелился, соскочил на пол и решительно направился к седому.

— Сынок… — встревоженно окликнул его Сергей.

Тот не отреагировал, подошел к Тихону и негромко спросил:

— Скажите пожалуйста, ваша нога… Она была ранена давно, еще когда вы жили в далеком городе?

— Верно, — с легким удивлением проскрипел Тихон, глядя на него. — В Санкт-Петербурге. Сразу после Катастрофы, в метро, на станции «Петроградская»… Была одна нехорошая история, не хочется вспоминать…

— Покажете?

— Что? — не понял Тихон Игнатьевич.

— Рану.

— Сынок, — с тревогой сказал Сергей, — это не…

Денис только отмахнулся от него.

Седой несколько мгновений изучал чистое, сосредоточенное лицо мальчика, потом, наклонившись, начал, кряхтя, поднимать тяжелую штанину, сшитую из шкур.

— Из чего вы одежду делаете? — подал голос Макс.

— Шкуры покупаем у караванщиков. Кое-что вымениваем у пещерных в периоды перемирия. Иногда самые смелые долинные группами ходят в лес, бьют там зверя — мелкого и покрупнее. Но в лесу нехорошо, долинные там часто гибнут… А шьют наши умелицы, уж как могут… — Он развернул ногу так, чтобы Денису было видно. — Вот.

По всей икре худющей левой ноги, покрытой редкими седыми волосами, начинаясь чуть выше лодыжки и заканчиваясь почти под коленкой, змеился уродливый темно-розовый шрам.

Ангин, Макс и Сергей во все глаза смотрели на Дениса. Тот подобрался, опустился на колени, не глядя на Тихона, сказал:

— Вы не бойтесь, больно не будет…

И медленно приложил ладошку левой руки к основанию шрама, а через пару секунд правой — к вершине.

Сначала ничего не происходило; все присутствующие замерли, а Тихон Игнатьевич смотрел на мальчика с бесконечным удивлением. Потом в воздухе поплыл тонкий, едва уловимый запах горелых проводов… И звук. Тихий, на одной ноте, похожий на комариный писк.

Денис сидел на коленях, зажмурившись, обхватив ладонями ногу седого.

Сколько прошло времени? Час, а быть может — несколько минут. Денис открыл глаза, отнял руки от шрама, поднялся на ноги и, не глядя на изумленного Тихона Игнатьевича, шатающейся пьяной походкой подошел к отцу.

— Я устал и хочу спать… — пробормотал он. — Папуля, я очень устал…

Сергей подхватил его на руки и усадил к себе на колени. Седой наконец обрел дар речи.

— Что… он сделал?..

— Встань, пройди и узнаешь, — сказал Макс.