Можно попросить Нину?
Шрифт:
– Почему врет?
– А вы сейчас мне скажете, что у вас вовсе не октябрь, а февраль.
– Нет, декабрь, – ответил я. И почему-то, будто сам себе не поверил, посмотрел на газету, лежавшую рядом, на диване. «Двадцать третье декабря» – было написано под заголовком.
Мы помолчали немного, я надеялся, что она сейчас скажет «до свидания». Но она вдруг спросила:
– А вы ужинали?
– Не помню, – сказал я искренне.
– Значит, не голодный.
– Нет, не голодный.
– А я голодная.
– А что,
– Нечего! – подтвердила Нина. – Хоть шаром покати. Смешно, да?
– Даже не знаю, как вам помочь, – сказал я. – И денег нет?
– Есть, но совсем немножко. И все уже закрыто. А потом, что купишь?
– Да, – согласился я, – все закрыто. Хотите, я пошурую в холодильнике, посмотрю, что там есть?
– У вас есть холодильник?
– Старый, – ответил я. – «Север». Знаете такой?
– Нет, – призналась Нина. – А если найдете, что потом?
– Потом? Я схвачу такси и подвезу вам. А вы спуститесь к подъезду и возьмете.
– А вы далеко живете? Я – на Сивцевом Вражке. Дом 15/25.
– А я на Мосфильмовской. У Ленинских гор. За университетом.
– Опять не знаю. Только это не важно. Вы хорошо придумали, и спасибо вам за это. А что у вас есть в холодильнике? Я просто так спрашиваю, не думайте.
– Если бы я помнил, – пробормотал я. – Сейчас перенесу телефон на кухню, и мы с вами посмотрим.
Я прошел на кухню, и провод тянулся за мной, как змея.
– Итак, – сказал я, – открываем холодильник.
– А вы можете телефон носить с собой? Никогда не слышала о таком.
– Конечно, могу. А ваш телефон где стоит?
– В коридоре. Он висит на стенке. И что у вас в холодильнике?
– Значит, так… что тут, в пакете? Это яйца, неинтересно.
– Яйца?
– Ага. Куриные. Вот, хотите, принесу курицу? Нет, она французская, мороженая. Пока вы ее сварите, совсем проголодаетесь. И мама придет с работы. Лучше мы возьмем колбасы. Или нет, нашел марокканские сардины, шестьдесят копеек банка. И к ним есть полбанки майонеза. Вы слышите?
– Да, – ответила Нина совсем тихо. – Зачем вы так шутите? Я сначала хотела засмеяться, а потом мне стало грустно.
– Это еще почему? В самом деле так проголодались?
– Нет, вы же знаете.
– Что я знаю?
– Знаете, – настаивала Нина. Потом помолчала и добавила: – Ну и пусть! Скажите, а у вас есть красная икра?
– Нет, – признался я. – Зато есть филе палтуса.
– Не надо, хватит, – сказала Нина твердо. – Давайте отвлечемся. Я же все поняла.
– Что поняла?
– Что вы тоже голодный. А что у вас из окна видно?
– Из окна? Дома, копировальная фабрика. Как раз сейчас, полдвенадцатого, смена кончается. И много девушек выходит из проходной. И еще виден «Мосфильм». И пожарная команда. И железная дорога. Вот по ней сейчас идет электричка.
– И вы все видите?
– Электричка, правда, далеко идет. Видна только цепочка
– Вот вы и врете!
– Нельзя так со старшими разговаривать, – отозвался я. – Я не могу врать. Я могу ошибаться. Так в чем же я ошибся?
– Вы ошиблись в том, что видите электричку. Ее нельзя увидеть.
– Что же она, невидимая, что ли?
– Нет, она видимая, только окна светиться не могут. Да вы вообще из окна не выглядывали.
– Почему? Я стою перед самым окном.
– А у вас в кухне свет горит?
– Конечно, а как же я в темноте в холодильник бы лазил. У меня в нем перегорела лампочка.
– Вот, видите, я вас уже в третий раз поймала.
– Нина, милая, объясни мне, на чем ты меня поймала.
– Если вы смотрите в окно, то откинули затемнение. А если откинули затемнение, то потушили свет. Правильно?
– Неправильно. Зачем же мне затемнение? Война, что ли?
– Ой-ой-ой! Как же можно так завираться? А что же, мир, что ли?
– Ну, я понимаю, Вьетнам, Ближний Восток… Я не об этом.
– И я не об этом… Постойте, а вы инвалид?
– К счастью, все у меня на месте.
– У вас бронь?
– Какая бронь?
– А почему вы тогда не на фронте?
Вот тут я в первый раз заподозрил неладное. Девочка меня вроде бы разыгрывала. Но делала это так обыкновенно и серьезно, что чуть было меня не испугала.
– На каком я должен быть фронте, Нина?
– На самом обыкновенном. Где все. Где папа. На фронте с немцами. Я серьезно говорю, я не шучу. А то вы так странно разговариваете. Может быть, вы не врете о курице и яйцах?
– Не вру, – признался я. – И никакого фронта нет. Может быть, и в самом деле мне подъехать к вам?
– Так я в самом деле не шучу! – почти крикнула Нина. – И вы перестаньте. Мне было сначала интересно и весело. А теперь стало как-то не так. Вы меня простите. Как будто вы не притворяетесь, а говорите правду.
– Честное слово, девочка, я говорю правду, – сказал я.
– Мне даже страшно стало. У нас печка почти не греет. Дров мало. И темно. Только коптилка. Сегодня электричества нет. И мне одной сидеть ой как не хочется. Я все теплые вещи на себя накутала.
И тут же она резко и как-то сердито повторила вопрос:
– Вы почему не на фронте?
– На каком я могу быть фронте? Какой может быть фронт в семьдесят втором году?!
– Вы меня разыгрываете?
Голос опять сменил тон, был он недоверчив, был он маленьким, три вершка от пола. И невероятная, забытая картинка возникла перед глазами – то, что было со мной, но много лет, тридцать или больше лет назад. Когда мне тоже было двенадцать лет. И в комнате стояла «буржуйка». И я сижу на диване, подобрав ноги. И горит свечка, или это была керосиновая лампа? И курица кажется нереальной, сказочной птицей, которую едят только в романах, хотя я тогда не думал о курице…