Моя
Шрифт:
— Поговори со мной, Астор. Почему ты это сделал?
— Потому что я не могу с этим справиться! — Он взрывается, крик эхом отскакивает от стен. Боль в его глазах режет мне душу.
Он опускает голову в ладони.
— Я не знаю, зачем я это сделал, — говорит он слабым голосом. — У меня бывают плохие ночи. Я не сплю. Не могу. Я… думаю о ней. О том, что случилось. Постоянно. Это меня преследует. Мне нужно как-то это выпускать.
Я сажусь на край диванчика рядом с ним.
— Расскажи, что с ней случилось.
Он берёт
— Её звали Хлоя. Она была светом моей жизни — после мамы. Пошла в школу — и не вернулась домой. Её нашли лицом вниз в канализации, в двух милях оттуда.
Я прикрываю рот рукой.
— Полиция считает, что она провалилась в открытый люк в переулке рядом со школой. Рабочие ушли на день, и участок даже не был огорожен.
— Считают?
— Это никогда не подтвердили. Две камеры у выхода не работали. Нет фотодоказательств падения.
— Что сказал медицинский отчёт?
— Что травмы соответствуют падению.
— Но ты не веришь, что всё так и было, верно?
— Нет, не верю. Но отсутствие видеозаписи — не главная причина.
— А какая?
— В отчёте судмедэксперта сказано, что у неё отсутствовала прядь волос. Спереди, толстая прядь — будто кто-то специально её отрезал.
Я задыхаюсь, рука летит к голове.
— Что? — Он смотрит на меня, потрясённый.
— Я… я вчера днём вздремнула, а когда проснулась — клянусь, у меня отрезана прядь волос.
— Что? — Он вскакивает.
— Вот здесь. — Я показываю короткий участок. — Видишь?
Он наклоняется и изучает.
— Невозможно. — Лицо бледнеет. — Я… я сижу в твоей комнате всю ночь. Это невозможно.
— Это случилось днём — я спала. Может, я схожу с ума… волосы поредели, может, сильно расчёсывала, но это выглядит как ровный срез. — Я не говорю ему, что это могло быть связано со снотворным, которое я украла у него из тумбочки.
— Иди сюда. — Явно взволнованный, Астор хватает меня за руку, тянет в свой кабинет и закрывает дверь. Я следую за ним к столу, где у него несколько мониторов.
Он лихорадочно открывает экраны и вводит пароли.
— Какой день?
— Вчера.
Пока он прокручивает сетку записей с камер наблюдения, у меня кружится голова.
Это совпадение, что прядь волос его дочери отрезали в день её смерти, а теперь отрезали прядь у меня? Тот же человек, который убил Хлою, теперь охотится за мной?
— Скажи, что мы смотрим. — Я наклоняюсь через его плечо.
— У меня двенадцать камер по всему участку. Если кто-то пробрался — это будет на записи.
Мы сидим в тишине, пока несколько трансляций идут на ускоренной перемотке.
Он останавливается на сегодняшнем утре и откидывается в кресле.
— Единственные люди на участке — это Киллиан, Пришна и Лео, кроме тебя и меня. — Он качает головой и, явно думая о том же, что и я, говорит: — Ни один из них не убивал мою дочь
— Кроме призраков.
Он смотрит на меня.
— Я наполовину шучу.
Он выдыхает и трёт лицо руками.
— Я отправлю Пришну в дом на побережье — пусть начинает паковать вещи Валери. И скажу Лео, что он больше не нужен. Так в доме останемся только я, ты и Киллиан.
— Погоди — вернёмся к Хлое. Почему полиция не посчитала отрезанную прядь важной?
— Хлоя сама себе стригла волосы раньше. Несколько раз. Они сказали, что она могла сделать это в школе в тот день — она так уже делала дважды.
— А ты что думаешь?
— Я думаю, её забрали из школы, убили и сбросили, а тот, кто это сделал, хотел, чтобы я знал: это не случайность, — поэтому отрезал ей волосы.
— Зачем? Если кто-то хотел, чтобы ты знал, что её убили намеренно, почему не сделать что-то менее тонкое, чем отрезать прядь?
— Чтобы заставить меня гадать — именно как я сейчас. Чтобы свести меня с ума — именно как свело. — Он трёт шею сзади. — Сабина, из-за того, чем я занимаюсь, список людей, которые хотели бы меня пытать, буквально бесконечен. Я проводил операции против самых опасных наркокартелей Южной Америки, террористических ячеек на Ближнем Востоке, бывших советских ребят — некоторых из самых безжалостных людей, с кем я сталкивался. И семьи, дети, подельники всех этих людей — все они хотели бы кусочек меня. Поверь, я годами вёл собственное расследование за кулисами, посылал своих людей проверять зацепки. Ничего не прилипло.
— Значит, ты просто принял это?
— Если под «принял» ты имеешь в виду стал самоненавидящим бессонником, который вместо вен кромсает комнату дочери, — да.
— И держишь всех близких под замком. Так же, как держишь меня. Так же, как держал свою жену.
— Именно. — Он смотрит на меня. — Да, я понимаю. Это реакция на травму, но мне плевать. Это единственный способ, которым я умею держать тебя в безопасности.
— Это нездорово.
— Почти так же нездорово, как ты притворяешься, будто здесь главная ты.
— Что это значит?
Он смотрит на меня мгновение, взвешивая, продолжать или нет.
— Сабина, если ты правда хочешь говорить — ладно, но тебе может не понравиться то, что я скажу.
— Попробуй.
— Твои чувства ко мне — заблуждение.
— Смелое заявление. Почему?
— Твоя одержимость не мной — а исправлением меня. Ты сразу увидела, насколько я сломан, и вместо того чтобы держаться от меня подальше — как следовало бы, — ты одержима тем, чтобы меня починить.
Я открываю рот, чтобы огрызнуться, но замираю.