Моя Нирвана
Шрифт:
Мне даже мое тело начинает казаться чужим, и появляется сумасшедшее желание содрать с себя кожу. Если бы это было возможно, клянусь, я бы сделал это незамедлительно. Содрал бы с себя скальп, а затем и весь кожный покров.
Хочется быстрее убежать отсюда. Подальше от этой чужой жизни и никогда в нее не возвращаться.
Я подхожу к кровати и достаю из-под нее спортивную сумку, с которой раньше ездил на соревнования по каратэ. Открываю шкаф и начинаю быстро снимать одежду с вешалок, но через несколько секунд замираю. Смотрю на тряпки
Я ничего от них не хочу.
Швыряю шмотки обратно в шкаф. Глаза цепляются за несколько толстовок и рубашек, которые я совершенно точно купил себе сам за свои личные деньги. Кидаю их в сумку. Быстро перебираю вешалки, отбирая только те вещи, которые были приобретены мною самостоятельно. У мамы, то есть, у этой женщины дурацкая привычка покупать мне, Леше и Ире одежду. До сих пор, несмотря на то, что мы уже взрослые.
Тело будто парализует, когда я вспоминаю об Ире и Леше. Жадно хватаю ртом воздух от осознания того, что они мне не брат и сестра. Боже… Они мне чужие. Я не их старший брат, на которого они всегда хотели равняться и к мнению которого всегда прислушивались.
Перед глазами стремительно темнеет, и я валюсь на кровать. Она кажется мне чужой. Не моей.
Абсолютно все здесь мне чужое. Люди. Предметы. Воспоминания. Жизнь.
Все чужое, все не мое.
И я как будто тоже сам себе чужой. Я — не я. Не Самойлов Михаил Максимович.
Даже мое имя кажется мне чужим.
С большим усилием я отрываю себя от этой чужой кровати и поднимаюсь на ноги. Я еле на них стою, еле двигаюсь. Хочется просто упасть и сдохнуть, но вместо этого я кидаю в сумку еще несколько вещей и выхожу из комнаты. Нужно нахрен убираться отсюда. От них всех. От всего чужого. И от всей этой лжи, в который они меня держали.
Лиза продолжает сидеть на полу у шкафа в коридоре. Она подтянула к себе колени и опустила на них лицо. Я на секунду замираю у входной двери, не имея возможности отвести от нее взгляда. Она медленно поднимает голову, и наши глаза встречаются.
Что я вижу в ее двух бездонных серых озерах? Что угодно, кроме удивления. Все происходящее совершенно точно не кажется ей странным.
Правый уголок ее губ едва заметно ползет вверх.
— Ты всю жизнь орал до посинения, что я тебе не сестра, — произносит глухо. — Накаркал.
До меня вдруг доносится плач женщины из кухни и тихий голос мужчины, ее утешающий. Игнорирую слова Лизы и, пошатываясь, направляюсь к ним. Мужчина обнимает женщину, которая рыдает ему в плечо. Как только я появляюсь на кухне, они оба вздрагивают и поворачиваются ко мне.
— Мои настоящие родители живы? — спрашиваю прямо.
Они оба смотрят на меня в испуге, опускают взгляд на сумку в руке.
— Миша, ты куда? — лепечет женщина.
— Я задал вопрос, — обрываю резко. — Мои настоящие родители живы?
При каждом произносимом мною звуке
Впрочем, я и есть на этом самом дне.
— Мать нет, — тихо отвечает мужчина.
— А отец?
Он медлит с ответом.
— Мы не знаем, кто твой отец, — наконец, произносит.
На этом я разворачиваюсь и под новую порцию громких рыданий женщины направляюсь на выход. У двери снова опускаю взгляд на продолжающую сидеть у шкафа Лизу.
— Из нас двоих несчастной сироткой оказался я. — И у меня даже находятся силы издать легкий смешок. — Поздравляю. Ты выиграла в нашей войне длиною в жизнь.
Лиза поднимается с пола и подходит ко мне вплотную. Ее глаза слегка покраснели, но она совершенно точно не плачет. Ну да, чего ей плакать. Она радоваться должна, что уничтожила меня.
— Знаешь, я, пожалуй, открою бутылку шампанского, — произносит довольно дерзко и ухмыляется. — Мне действительно есть, что отпраздновать. Иди к своей Виолетте, — кривит физиономию, — пусть утешит тебя. А когда отойдешь от шока, позвони мне. Выпьем кофе как-нибудь.
Я в недоумении смотрю на ее самоуверенное лицо. Еще десять минут назад она, увидев произошедшее на кухне, срывалась на плач. А сейчас довольная собой скалит зубы.
Воистину Бестия.
— Я ненавижу тебя, — шепчу ей со всем чувством, каким могу, и падаю спиной на дверь, потому что силы совсем иссякли.
Это все из-за нее. Если бы не она, я бы никогда не узнал то, что не хочу знать.
Бестия улыбается еще шире. Медленно тянется к моему лицу и накрывает ладонью щеку. Я тут же откидываю голову назад, подальше от ее обжигающего прикосновения.
— Не смей меня трогать, — хриплю.
— Почему? — широко распахивает глаза. — Теперь ведь можно. Наконец-то.
Если бы у меня были силы, клянусь, я бы приложил ее лицом о стену, чтобы стереть это радостное выражение. Но я уже не держусь на ногах, поэтому просто опускаю дверную ручку и вываливаюсь в подъезд.
Не знаю, каким чудом мне удается спуститься по лестнице. Дождь и ветер усилились, и сейчас на улице практически ураган. Я делаю шаг по направлению к машине, но тут же торможу, глядя на «Хонду».
Эту машину они подарили мне на совершеннолетие.
Достаю из кармана джинс ключи и вышвыриваю их на дорогу, а затем ковыляю к проезжей части и начинаю голосовать. Сильнейшие порывы ветра сносят меня с ног, и, чтобы не упасть, мне приходится облокотиться на чей-то автомобиль.
Возле меня наконец-то тормозят разбитые «Жигули». Пассажирская дверь открывается, и я вижу через нее водителя кавказской национальности.
— На Ленинскую Слободу отвезешь? — пытаюсь своим севшим и хриплым голосом перекричать свистящий ветер.