Моя герцогиня

Джеймс Элоиза

— Разумеется, имеет. Он…

— Чудесные фигуры прислал лорд Стрейндж. Наступило долгое молчание каждый миг которого доставлял герцогине истинное наслаждение. Наконец Элайджа нашел силы заговорить:

— Прошу прощения. Очень сожалею о собственной несдержанности. Но ты не должна так себя вести.

— Почему же?

— Я уже говорил: потому что ты всецело принадлежишь мне. — Его взгляд подтверждал безжалостный приговор.

— Принадлежу тебе потому, что нужна, или потому, что ты

не хочешь иметь ничего общего с Вильерсом?

Элайджа растерялся.

— С какой стати ты так решила? — наконец спросил он. Джемма отвернулась, взяла кочергу и сгребла осколки в угол.

— Решила, потому что так оно и есть. Твои собственнические инстинкты в большей степени относятся к Вильерсу, чем ко мне.

— Неправда. Я не готов делить тебя ни с одним мужчиной на свете. — Признание вырвалось из груди с острой болью.

— Спокойной ночи, Элайджа. — Джемма повернулась, чтобы уйти, но герцог схватил ее за руку.

— Что мы будем делать завтра?

— А разве Питт не требует твоего присутствия?

— Я попросил, чтобы меня не беспокоили.

— Хочешь сказать… в будущем? Ты действительно отказался?

— Нет! Невозможно внезапно отбросить все, что важно.

Джемма поморщилась.

— Не в том смысле, — спохватился герцог.

— Нет необходимости уточнять. Я отлично понимаю, что именно ты считаешь важным. — От усталости Джемма уже едва держалась на ногах. — Постараюсь придумать на завтра что-нибудь увлекательное. — Голос ее прозвучал скорее холодно, чем обиженно, и даже это обстоятельство можно было считать серьезной победой.

— Нестерпимо видеть тебя в таком настроении, — с болью произнес герцог. Он властно заключил ее в объятия и принялся жадно, требовательно целовать.

В комнате, в доме, во всем мире не существовало иных звуков, кроме порывистых вздохов и приглушенных стонов. К действительности Джемму вернул звон выпавшего из волос бриллиантового цветка.

— Нет. — Она попыталась освободиться и повторила настойчивее: — Нет, Элайджа!

— Но почему же нет? — недоуменно, недоверчиво прошептал герцог.

Она вырвалась из объятий.

— Не могу. Просто не могу, и все.

Он тяжело вздохнул и медленно, неохотно отступил.

— Позволь провести завтрашний день с тобой.

Неожиданно Джемма вспомнила, куда собиралась поехать во второй половине дня. Казалось, сама жизнь спешила сломать последний барьер, который защищал ее от мужа. Встреча в постели несла серьезную угрозу; на этом пути подстерегали боль и отчаяние — не только из-за его страсти к работе, но и из-за состояния сердца.

К глазам подступили слезы, и она поспешила отвернуться.

— Пора спать.

— Пожалуйста.

Герцог Бомон не привык упрашивать.

— А что

касается завтрашнего дня, — добавила она, не оборачиваясь и торопясь уйти до того, как заплачет, — если хочешь, можешь присоединиться. В три у меня назначено деловое свидание. Выехать надо на час раньше.

Оказавшись в коридоре, она судорожно вздохнула и торопливо направилась к лестнице. Элайджа безжалостно разрушал старательно возведенные укрепления: стену за стеной, башню за башней. А завтра, если не улыбнется счастье, рухнет последний оплот, и противопоставить уже будет нечего.

Джемма понимала, что супруга не должна вести себя так нелогично, своенравно и даже несправедливо, особенно после того, как вернулась из Парижа с одной целью: подарить мужу наследника.

Задача достойная, оправданная и благородная. И все же сердце сжималось от ужаса. Рассуждения имели смысл до того… До того как стало ясно, насколько страстно и самозабвенно она его любит.

Джемма бегом бросилась в спальню, но один из лакеев все-таки успел заметить на ее щеках слезы.

Глава 15

31 марта

Элайджа с трудом вырвался из тяжелого, запутанного сна: в туманной дымке Джемма скакала на белом коне — все дальше и дальше, пока не скрылась в дремучем лесу. Он звал, умолял подождать, но она ничего не слышала и мчалась в неизвестность…

— Просыпайся же, черт возьми! — повелительно произнес холодный голос.

Герцог открыл глаза и увидел возле кровати Вильерса. Викери, камердинер, торопливо раздвигал шторы.

Леопольд, как всегда, был одет безукоризненно: роскошный камзол, белоснежный шейный платок.

— Ну, ты и соня! — Друг нетерпеливо постучал по полу тростью.

— Еще рано. — Элайджа сел в постели. — Вот уж кого не ожидал увидеть, так это тебя. Всегда считал, что раньше десяти ты не встаешь, а потом еще до полудня одеваешься.

— Заблуждение. — Всем своим видом Вильерс доказывал обратное.

Элайджа посмотрел в окно: часов семь, не больше. Джемма обещала взять с собой в два.

— Прекрати тошнотворно улыбаться! — рявкнул Вильерс. — Терпеть не могу! Одевайся скорее, через сорок минут у нас встреча. Я подожду внизу.

— Встреча? — удивленно переспросил Элайджа, однако дверь за Вильерсом уже закрылась.

Он спустил ноги с постели.

Викери суетливо доставал из шкафа вещи.

— Не желаете ли, ваша светлость, надеть бархатный камзол?

Бархатный камзол, разумеется, был черным, как и почти вся остальная одежда.

— Пригласи портного, — распорядился герцог. — Надоело ходить в трауре.