Моя Дилор

Тиллаев Мурад

Остается одно: принять бой! Как это делается, Хайрулла хорошо знал по Хемингуэю.

«Сниму тенниску — это будет мул era. Бык кидается на меня, я делаю реболеру — надо описать мулетой полукруг, а самому грациозно изогнуться. Бык пролетает мимо… Рога должны пройти в трех сантиметрах от моего бедра. И тогда… И тогда он обязательно не удержится и по инерции скатится под обрыв. Другого выхода нет, смелей, тореро!»

Хайрулла снял тенниску, не спуская глаз с быка. Бык угрюмо покачивал черной мохнатой головой. Приземистый, но широкорогий — настоящий испанец.

— Торо! —

хрипло сказал Хайрулла и шагнул вперед. И бык шагнул.

Вот тут-то Хайрулла не выдержал. Он швырнул тенниску в морду зверю и, всхлипывая, бросился с обрыва в кусты. Бык неуклюже пробежал по тропинке, жалобно мыча и потряхивая тяжелым выменем.

ДУЭЛЬ ВЕЖЛИВОСТИ

Из увольнения в часть рядовой Гулямов возвращался автобусом. Время было вечернее, народу в салоне мало. Гулямов даже задремал было, но вдруг встрепенулся: на очередной остановке в автобус вошел широкоплечий, стройный офицер в майорских погонах.

Гулямов, понятное дело, встал.

— Сидите, — разрешил майор.

Гулямов сел. Офицер остался стоять рядом, хотя свободных мест было достаточно.

Минуты через две солдат, уловив мимолетный взгляд майора, приподнялся с сиденья.

— Сидите, сидите! — В глазах майора поощряющая теплинка: хороший, видать, солдат, дисциплинированный.

Автобус, кренясь на поворотах, бойко катил по маршруту. На одном из крутых поворотов майор качнулся и крепче ухватился за поручень. Рядовой Гулямов вскакивает. Пассажиры оборачиваются и с любопытством следят за дуэлью вежливости. Майору неловко, ему не нравится всеобщее внимание. Он хмурится, теплинка в глазах пропадает, и уже сквозь зубы он цедит:

— Сидите!

Минуты через три Гулямов снова пытается встать. С задней площадки автобуса раздается чей-то смешок. Майор вскипает:

— Да сидите же вы, наконец!

Гулямов готов был снова плюхнуться на сиденье. Но пересилил себя, выпрямил полусогнутые было ноги. Лицо его залилось румянцем. Опустив голову, он еле слышно пролепетал:

— Разрешите не садиться, товарищ майор… Разрешите встать… Мне выходить… нужно было… Я уже четыре остановки лишних… проехал.

ЧУДЕСА ВОКРУГ НАС

По радио шла детская передача. Приемник вещал умильным бабушкиным голосом:

— …А мышка и говорит Ивану-царевичу: «Отпусти меня, Иван-царевич, я тебе еще пригожусь!..»

Маматкулов тяжело поднялся с дивана и с треском выключил радио.

«Ну что за вредная передача, — с досадой подумал он, — расстраивают только. Этот Иван и так царевичем был — чего уж лучше! — а тут еще ему всякие мыши волшебные помогали. Нет бы — мне!»

«Мне бы того мыша, — продолжал размышлять Маматкулов, — я бы ему задал задачу. Я бы велел ему сотворить для меня такое штатное место, чтобы чем хуже работаешь, тем больше бы тебя чествовали и уважали, и премия шла бы аккуратно каждый месяц».

Он зевнул, лениво обвел взглядом комнату и вдруг замер. Посреди комнаты сидел мышонок, неторопливо умываясь

передними лапками.

— Что за наваждение, — хрипло прошептал Маматкулов. Секунду поколебавшись, он осторожно взял пижамную куртку и в ястребином прыжке накрыл ею зверька. Затем просунул под куртку руку и ухватил мышонка.

— Вот так, — удовлетворенно сказал он, — а теперь повторяй за мной: «Отпусти меня, Уткир Тимурович, я тебе еще пригожусь!»

Мышонок молчал, испуганно глядя черными блестящими глазками на Маматкулова.

— Не получается чудо, — сказал Маматкулов. — Ну, ладно, иди уж, пока я добрый.

Он раскрыл ладонь. Мышонок укатился под диван.

Маматкулов долго сидел в тупой задумчивости, пока его не вывела из этого состояния резкая настойчивая трель телефона.

Звонил давний школьный приятель Маматкулова, Сол их Хашимов. В школе они вместе бездельничали и хватали двойки, а потом Хашимов незаметно выбился в люди и был назначен директором кожгалантерейной фабрики.

— Привет, Уткир! Как дела-то? Неважно? С работы сняли? Да-да, я слышал об этом, потому и звоню тебе. Давай ко мне, у меня хорошее местечко есть, начальником ОТК. Оклад вполне приличный, а премия от тебя зависит.

— Ясно, — сказал Маматкулов. — Будешь до седьмого пота вкалывать, и премия набежит.

— Не совсем так, — возразил Хашимов. — В твоей работе своя специфика имеется. Понимаешь, если будешь за качеством продукции строго следить, возвращать в цеха — фабрика план не выполнит, ну и премия всем накроется. В том числе и тебе. А коли не будешь замечать кой-каких огрехов, дашь нам план выполнить — тут тебе и премия, и благодарность, и Почетная грамота. Почему я тебя и вспомнил, мы ж с тобой старые друзья, договоримся. Выработаем общую линию.

— Эх ты! Это как же выходит: хуже работаю — больше получаю?

— Да так уж получается. Да ты не думай об этом. Говори прямо — согласен?

— Значит, мышка все-таки волшебная была! — захохотал в трубку Маматкулов.

— А со здоровьем у тебя как? — встревоженно спросил директор.

— Со здоровьем порядок, — сказал Маматкулов. — Мчусь к тебе.

ДОЛГ ЧЕСТИ

В этой истории вы не найдете ничего веселого и смешного. История скорее грустная. И тем не менее я хочу ее вам рассказать, потому что она поразила мое воображение, — а все это было на самом деле, я только изменил имена — тем, что раскрыла такие извивы человеческой души, о которых я раньше и не подозревал.

Начну с того, что в большом индустриальном городе умер директор крупного производственного объединения Тура Тураевич Тураев. Не завидуйте директорам: жизнь их в основном состоит из стрессов, работают они по двенадцать — четырнадцать часов, прихватывая часто и выходные. Ходить они почти разучились, как правило, они сидят— в руководящих креслах либо в черных «Волгах». Свое здоровье они продают за высокий оклад и потому редко доживают до шестидесяти лет.

Вот и Тура Тураевича инфаркт прикончил в пятьдесят четыре года.