Мой труп
Шрифт:
А в следующий миг я поняла… Я никогда не завидовала Арине - ее квартире в центре, ее коллекции туфель. Я никогда не завидовала Оле, даже на взлете ее звездной карьеры, я не завидовала ее лиловым боа и восторженным щелчкам фотокамер. Всю свою жизнь я завидовала только себе - восемнадцатилетней. Не восемнадцатилетию. Этому взгляду, которым я смотрела на педагогов, как на богов, взирала на разобранные куски декораций, как на бесценные артефакты, прилетевшие к нам с иной прекрасной планеты.
В тот миг, когда я утратила этот взгляд, я ушла. Ушла, потому что потеряла
Невозможно исправить ошибку длиной в одиннадцать лет!
Такое число даже страшно произнести вслух, даже страшно сказать: «Прошло уже одиннадцать лет». Не то что пройти сквозь десятилетье назад. И неизвестно, что ждет на обратном пути. Что угодно. Окончательный крах… Я знала изнанку нашего мира. Я знала изнанку многих «лучших миров». Я сидела на скамейке, испуганно вопрошая себя: неужели у меня хватит сил поступить так глупо? Как в восемнадцать!
И. В. сказал бы мне правду. Прекрасную правду. Ужасную правду Но его телефона не существовало. Не существовало его ответа.
Я знала ответ.
Какая разница, как ломать жизнь, так или эдак? И если уж ломать свою жизнь, лучше делать это по законам собственной пьесы.
В крайнем случае я всегда могу умереть… Но хотя бы я умру за свою шальную идею.
Я шла на работу с решением в нагрудном кармане. Поднимаясь на третий этаж, я то и дело касалась груди, проверяя, на месте ли оно.
Расшифровать интервью Доброхотова и уволиться! Мне нужен компьютер и час - один из пятнадцати, оставшихся до неотвратимой и полной материализации моего иллюзорного мента. Слишком мало времени, чтоб тратить его на подсчет абортов Монро.
Я перемотала кассету на начало и надела наушники.
Наверное, только журналист знает, насколько наши слова непохожи на тексты в пьесах… Большинство книг неестественны уже потому, что люди никогда не общаются меж собой гладкими фразами и крайне редко последовательно излагают идеи.
За журналистскую бытность я встретила одного (!) человека, который отвечал на вопросы законченными предложениями - Иосифа Кобзона. Расшифровав пять десятков интервью, я убедилась, что 99 % людей говорят через пень-колоду, не оканчивая мысль, неправильно употребляя падежи и безбожно путая слова. Удивительно, что при этом мы еще умудряемся как-то понимать друг друга.
Наверно, только журналист знает, как глобально мы не понимаем друг друга! Нередко я узнавала содержание своего интервью только тогда, когда садилась за расшифровку. Из долгой беседы (в каждом слове которой я была заинтересована кровно) я понимала по ходу 60 % сказанного, и лишь расшифровав кассету, выясняла, о чем мы, собственно, говорили и что имел в виду мой собеседник.
Не верите, запишите разговор с кем-нибудь важным - и расшифруйте. Вы узнаете много нового - о нем, о себе и своей способности лгать себе.
Но разве кто-нибудь, кроме журналистов, тратит столько
Как и все, Доброхотов перескакивал с места в карьер, начинал про Фому и заканчивал про Ерему, начинал во здравие и оканчивал за упокой.
К тому же он был пьян - он нарезался еще в театре, и постоянно забывал, что я беру у него интервью, зато хорошо помнил про…
Андрея?
Я высвободила наш диалог из вороха случайных фраз:
– Скажи, я нравлюсь тебе больше?
– Больше, чем кто?
– Мой голос на записи всегда был чужим и неприятным.
– Больше? Скажи…
– Больше-больше… Так что у вас было с Аленкиной? Вы же играли мужа и жену. Вы даже лежали вместе в постели.
– Ой, с Аленкиной был такой прикол…
– Прикол? Расскажи.
– Прикол на съемках вполне соответствовал формату издания.
Мне нужно было заполнить полосу-две - пять-десять тысяч знаков. И я глухо пережидала его пьяные бредни, сворачивая на проторенную стежку.
Я не слышала этого!
– Руки!
– сказал мой незнакомый голос. Пауза.
– Руки! Твои руки должны лежать здесь.
– Почему? Мы же с тобой не спали?
– Не спали.
– Так давай…
– Не сегодня.
– Завтра! Ловлю на слове. Я буду в Киеве…
Надо же, я и не солгала Марине - Доброхотов остался в городе.
– Ты ж не такая, как Стас. Ты умная женщина.
– Я глупая женщина.
– Еще лучше… Но тебе я нужен больше? Скажи, я лучше?
– Ты лучше всех, только руки положи на место… Вот так. Значит, ты должен был играть с Барбарой Брыльской. А почему тебя не утвердили на роль?
Я нажала на кнопку, останавливая запись.
Он говорил про Андрея? Или я поверила «Он любил тебя. Все, абсолютно все знали об этом» и теперь подтасовываю реплики?
«Скажи, я нравлюсь тебе больше?…» Андрея.
«Но тебе я нужен больше?…» Андрея.
«Скажи, я лучше?…» Андрея.
«Ты ж не такая, как Стас».
Доброхотов знал, Андрей любит меня, и лег ко мне на колени, чтоб доказать себе, что он лучше него? И «любимая девушка» не сопротивлялась - и согласилась: «Ты лучше всех».
Но зачем ему доказывать свое превосходство? Где повод для комплексов? Я не видела оного. В театре Доброхотов играл все главные роли. Господин Анри - не был главным, Андрей сделал его таковым. Алексей Турбин - первая по-настоящему главная роль Фирстова. Доброхотову достался Мышлаевский - неплохо и подходит по возрасту.
Или он не имел Андрея в виду? Просто был преисполнен пьяной жалости к себе, дорогому, недооцененному. И хотел, чтобы кто-то сказал: «Ты самый лучший». Обычное - очень актерское желание. Обычное, очень мужское желание - переспать с бабой под боком. Логичное, с учетом того, что я сама поцеловала его по дороге домой…