Мой Шелковый путь
Шрифт:
– Что ж, я только порадоваться могу этому, – с облегчением улыбнулся я.
–Так что мы обязаны отпустить вас.
– Спасибо.
– Можете позвонить жене в гостиницу и сказать, что выходите. – И он подвинул мне тяжелый телефонный аппарат.
– С удовольствием.
Пока я набирал номер, крутя пальцем тугой диск, он внимательно смотрел на меня, и в его глазах читалось недоумение. В трубке раздались короткие гудки.
– Занято, – объяснил я, положив трубку.
– А вы знаете, Алимжан, что отсюда в Москву ушла
– И что теперь?
– Неприятности могут быть у Иосифа Давыдовича.
– Но он же не нарушил закона! Он имеет право просить за друга?
– Конечно, имеет право. А кое-кто испугался. Уж если сам прокурор сломался под убедительным обаянием Кобзона, что уж говорить о фигурах помельче...
Я опять набрал номер и услышал голос жены.
– Алло?
– Таня! Ну, все кончилось благополучно. Меня отпускают...
– Скажите, пусть приезжает за вами, – подсказал следователь.
В эту минуту дверь распахнулась и в кабинет вошел сосредоточенный мужчина. Впившись в следователя жестким взглядом, он мотнул головой, приглашая его выйти для разговора. Следователь вскинул удивленно брови.
–Что? Срочно?
– Пошептаться нужно...
Он вернулся очень скоро и не сразу сел за стол. Я посмотрел на него через плечо, и в животе у меня образовался холодный комок дурного предчувствия.
– Из Москвы звонили, – проговорил он задумчиво.
– По мою душу?
– Дана санкция на ваш арест, Алимжан. За подписью генерального прокурора.
Я молчал несколько долгих минут, осмысливая услышанное.
– То есть... Я не выхожу?
– Нет. Вы остаетесь здесь.
– И что же, генеральный прокурор занимается теперь простыми тунеядцами?
– Может, не сам генеральный, а заместитель... Впрочем, это не принципиально.
– Вот какая важная птица попалась вам в руки, – горько рассмеялся я. – Опасный тунеядец Алимжан Тохтахунов! Отправлен в тюрьму за личной подписью генерального прокурора... Что теперь? За решетку?
– Да...
Потом была тюрьма в Армавире. Камера человек на двадцать. Душная, серая, смрадная, но все-таки чище московской тюрьмы. Продолжались бесконечные допросы, и следователи носились по всей стране, встречаясь с моими знакомыми и задавая им какие-то вопросы. А знакомые у меня были в основном именитые – София Ротару, Владимир Винокур, Иосиф Кобзон, Давид Тухманов, Алла Пугачева. Думаю, что следствию пришлось нелегко: плохого обо мне никто не говорил, а указание «влепить» мне срок следственная бригада обязана была выполнить...
Суд состоялся ровно через два месяца после моего задержания в Сочи. И опять в мою защиту выступала только моя жена. Я слушал государственного обвинителя и поражался, что весь аппарат МВД СССР обрушился на меня, словно на опаснейшего из преступников, и что вся эта структура ничего не могла найти против меня. Я и моя семья стояли одни перед гигантской милицейской машиной, задумавшей
Меня осудили, дали год, а потом в течение года искали что-нибудь еще, чтобы добавить срок. Но найти ничего не могли при всем их желании, при всем старании сверху. Я не тот человек по натуре, чтобы кому-то сделать плохо. Обыграть могу, легко обыграть, но таков уж мир карт – кто-то должен выигрывать, а кто-то проигрывать. Если от этого кому-то плохо, то пусть не играют. В карточный мир идут добровольно, никто насильно не тянет.
А через пять месяцев я был уже на зоне: из Сочи меня отвезли в Рязань, из Рязани – в тверскую тюрьму, там я месяц ждал этапа, потом в Твери некоторое время, и затем уже – на зону.
Не успел я на зону прийти, как туда, на имя руководства, полетели письма и телеграммы от моих друзей – прежде всего от артистов. Они ходатайствовали за меня. Получив эти письма, руководство зоны пришло в замешательство. Они никак не могли взять в толк, почему обо мне так беспокоятся известные люди. Для них любой попавший на зону был человеком конченым, бесполезным, никчемным. И вдруг письма от Иосифа Кобзона, от Софии Ротару...
Начальник зоны вызвал меня для разговора и в конце задал мне вопрос:
– Ты какую работу можешь делать?
– Никакую.
– Как так?
– А вот так... Вы гляньте, за что меня осудили. За тунеядство. Меня посадили не за то, что я что-то неправильно сделал, а за то, что я вообще ничего не делал. Моя профессия – карты. Еще футбол. Можете найти мне здесь что-нибудь подходящее, чтобы я был «общественно полезен»? А другими специальностями я не владею. Я не слесарь, не инженер, не строитель. Я не умею работать в том смысле, в каком вы понимаете слово «работа»...
Начальник зоны долго думал, потом принял решение.
– Ладно, сетки будешь плести.
– Что за сетки?
– Под овощи, картошку и все такое. Сетки для овощных баз. Справишься как-нибудь, дело нехитрое.
Оказалось, что это самый, наверное, «удобный» отряд. Никакого каторжного труда. Но, как на любом участке, там был свой план. Каждый из нас должен был сдать хозяйству двести сеток в месяц, и я вполне справлялся с нормой. Более того, я перевыполнял план, сдавал по четыреста сеток в месяц. Правда, я вовсе не плел их, а скупал у тех, кто делал сверх нормы. Некоторые шустрики успевали наплести на десять, двадцать и тридцать сеток сверх нормы. Это «сверх» я у них скупал по пятьдесят копеек, кажется, за сетку. У одного пяток купил, у другого – десяток, у третьего еще сколько-то. За сорок рублей покупал четыреста сеток, тем самым перевыполняя план вдвое. За это я получал 86 рублей на книжку (у нас же не было бесплатного рабского труда, нам всем ежемесячно платили по 40 рублей за норму). Деньги, конечно, смехотворные, но все-таки маленький бизнес грел мне душу. Наверное, это был мой первый опыт коммерции.