Мой-мой
Шрифт:
На Венский Оперный бал съезжаются со всего мира коронованные особы, президенты и их жены, знаменитости Голливуда и прочая, прочая. Места в ложах стоят тысячи долларов и все они уже наперед заказаны.
Для бала есть определенная форма одежды – для женщин нарядное бальное платье, для мужчин – смокинг или военный мундир. Перед зданием Венской Оперы под центральными арками есть полукруглый въезд, куда раньше подавали императорскую карету. К этому въезду теперь разрешают подъезжать гостям, но только на шикарных черных лимузинах с зачерненными стеклами, аренда которых стоит недешево.
Когда
Вокруг оперы оцепление армии и полиции. В городе во время бала проходят демонстрации разъяренного плебса. Гомосексуалисты, протестующие против того, что их дискриминируют, не позволяя появляться на бал переодетыми в женщин, бьют витрины фешенебельных магазинов на центральной Кернтнерштрассе. Одним словом, ужас вокруг царит нечеловеческий.
Порядочный бюргер сидит в это время дома, наблюдая репортажи по ТВ. Я тоже был дома и смотрел телевизор. Хорошо помню, как медленно подъезжал к опере роскошный, вытянутый, как такса, черный лимузин. Как скороговоркой кричал журналист-комментатор в большой квадратный микрофон – "Посмотрим же, уважаемые дамы и господа, кто появится перед нами в этот раз? О, неужели это будет английская королева-мать? Но, кто это?"
Перед дверью автомобиля застыли камеры фоторепортеров. Наконец, дверь открылась, и из нее энергично выскочил Адольф Гитлер, в котором я тут же узнал Хубси Крамера, приветствуя всех характерными взмахами поднимаемой вверх вытянутой ладони.
Да, для всех это был настоящий шок! Я думаю, что я никогда в жизни так еще не смеялся. Особенно, когда на Хубси со всех сторон навалились только спустя минуту пришедшие в себя полицейские. Я чуть не умер от хохота, наблюдая, как они сбили с него фуражку и, выкручивая назад руки, запихнули на заднее сиденье патрульной машины.
На следующее утро первые страницы газет пестрели фотографиями этой незабываемой сцены под заголовком "На Венский Оперный бал прибыл Адольф Гитлер, но был немедленно арестован полицией". Хубси Крамера пробовали судить, однако он умело превратил этот процесс в фарс и дело спешно замяли.
Но все это было уже после. А до того, во время американской агрессии на Балканах Хубси Крамер организовал в Венском Кюнстлерхаусе антивоенный симпозиум. По ночам американцы бомбили Белград, поэтому симпозиум проходил ночью, это было своего рода бдение солидарности с сербским народом.
Официальная австрийская пропаганда приветствовала вторжение НАТО в Европу, а австрийское государственное телевиденье собирало деньги на помощь хорватским католикам в Боснии под лозунгом "Nachbar in Not", в переводе означавшем "сосед в беде". Австрия традиционная католическая страна, поэтому здесь все было понятно.
Оппозиции же практически не было никакой, гомосексуалисты не били витрины дорогих магазинов с требованием, чтобы их отправили под американские бомбы, а насильно это делать никто не собирался.
На симпозиум Хубси
У Лысого Пирата имелись целевые средства на поэтические выступления, поэтому он сказал мне – "Толстой, придумай и почитай там стихи. Я запишу это как мероприятие, а деньги мы поделим". До того как стать редактором журнала, Лысый Пират торговал наркотиками и четыре раза сидел в австрийских и швейцарских тюрьмах. Он был мне чем-то симпатичен, пиша похабные романы и называя себя австрийским Жанном Жене.
В своей жизни я привык общаться с самыми отпетыми негодяями, потому что среди них много любопытнейших персонажей, обладающих нестандартным мышлением, а это именно то, что я больше всего ценю в людях.
Свое выступление я готовил тщательно. Когда мне предоставили слово, я не сел за освободившийся после часовой тирады французского профессора стул, а вылез на стол. Начавшая засыпать публика, которой ночное бдение под скучные речи давалось с трудом, встрепенулась.
– Я не буду читать здесь длинные речи, – заявил я, – я написал короткое стихотворение под названием "NATO in Not" (т.е. "НАТО в беде"). Понять его будет трудно, потому, что оно написано на трех сибирских языках – якутском, тувинском и чувашском. Но, как мне кажется, в поэзии важна передача чувств, а язык – это всего лишь средство, поэтому прошу меня внимательно слушать и не перебивать. Больше пяти минут времени я у вас не отниму.
Услышав в ответ одобрительные возгласы, я продолжал:
– В Сибири существует традиция – поэт должен непременно читать свои стихи голым. Делается это для того, чтобы публика собственными глазами могла убедиться, что он не прячет под одеждой оружие, ложь или задние мысли. Сибирский поэт должен быть полностью открыт.
С этими словами я стал раздеваться. Стихотворение я действительно написал на упомянутых трех языках с вкраплениями исторически вошедших в них русских слов, хотя чувашский язык я не знаю. Несколько чувашских слов я записал во время приезда в Вену чувашского поэта Бабай-Айги.
Поэзия Бабай-Айги никчемна, но он раскрутился и успешно тырится по Западу благодаря своей жене-переводчице и тому сомнительному факту, что он якобы представляет культуру малых народов России. Стихи Бабай-Айги пишет без рифмы. В своем предисловии к его читке, жена Бабай-Айги объяснила это тем, что орудовать рифмой коренным народам Урала и Сибири слишком сложно.
Все это, конечно, враки! Это только одному Бабай-Айги сложно, потому что в голове у него вместо мозгов сушеный коровий кизяк. Я сам сибиряк и знаю красоту поэзии сибирских шаманов, поэтому меня тут не наебешь! Стыдно, конечно, за Россию. Очень хотелось бы замочть Бабай-Айги в туалете, но сделать это было тогда некому, а сам я не хотел пачкаться.