Мой «Фейсбук»
Шрифт:
Коты разных мастей бродили в рыбных и мясных рядах, их никто не гнал, и они получали свою долю при разделке.
Через рынок шли пьяные проститутки с соседней улицы, они закончили трудовую вахту и шли к морю, смыть чужой пот и сперму, всю грязь, приставшую к ним за ночь.
Они покупали себе на завтрак овощи и горячие булки, сыр и что-то похожее на кефир, они брели на еще пустынный пляж и мылись там голышом, и рабочие из стран паранджи и бурнусов смотрели на голых теток — пьяных и веселых, смотрели, как те моются и как едят свой горький хлеб, а потом спят на лежаках, за которые с них не брали ни шекеля бедные гастарбайтеры — из классовой солидарности.
Конкурс закончился,
В конце своей тирады он задал риторический вопрос: а не пора ли им уже знать свое место и не смущать народы своими идеями и идейками.
Его освистали, задали много вопросов с ядом, но он все выдержал и решил, что выиграл бой с идеологическим противником.
Утром все газеты вышли с его портретом на первых полосах, его сняли в таких ракурсах, что всем становилось ясно: это очень неприятный человек с неприятными мыслями; все обозреватели вылили на него ведра яда и помоев и припомнили ему все гадости, которые он высказывал для утверждения своей позиции; все это он читал в холле отеля, где на него поглядывали, как на звезду.
Когда он закончил читать и отшвырнул от себя мерзкие газеты, к нему робко подошли два человека — мужчина сорока лет, напоминавший ему кого-то очень знакомого, и милая девушка в форме офицера полиции; они подошли, поздоровались, и мужчина спросил на очень плохом русском, не Мишей ли его зовут — и добавил фамилию.
Нет, ответил Миша почти вежливо и отвернулся.
Пара переглянулась, и в разговор вступила девушка-офицер, похожая на тех, кто отравлял ему жизнь в аэропорту, она показала ему фотографию мужика, которого он знал — он знал его всю жизнь, он выучил все его детали, часто тайком от мамы он доставал фотографию из железной коробки, где лежали документы, и изучал ее, пытаясь понять, как этот человек оказался его отцом, как такое несчастье могло случиться…
Миша разглядывал фото часами, он мечтал встретить его и сказать ему все слова из своего немаленького словаря; о том, что он тварь и законченный подонок.
Спросить о том, какое он имел право приблизиться к маме и как он сумел совратить ее своей гитарой, своей подлой улыбкой…
Он знал, что должен был сказать ему, эту речь он учил все свои сорок пять лет, и он знал, что по ненависти и страсти ей место на Нюрнбергском процессе.
Девушка увидела, что с ним происходит, дала ему передохнуть, а потом мягко и застенчиво стала говорить такое, что у Миши в четвертый раз кольнуло в сердце и он почти задохнулся.
«Мы ваши родственники, ваш папа, наш отец, умирает, мы просим вас поехать к нему попрощаться, это его последнее желание».
Она замолчала. Миша хотел крикнуть им, что ему не нужны новые родственники и объявившийся папа, что он всегда желал ему сдохнуть в страшных судорогах, ему хватает своей семьи и чужого ему не надо.
Миша уже открыл рот, но не сумел выговорить ни слова; будто откуда-то ему пришел какой-то сигнал, и тогда он безмолвно пошел за ними к машине.
Пока они ехали в клинику, Лия (так звали девушку) рассказала, что их отец лежит с инсультом и говорить не может; она еще рассказала Мише, что отец часто говорил своим детям о нем; он первые годы часто писал его маме, но та не отвечала; он отмечал его день рождения много лет, говорил детям, что у них в Москве живет брат и он умный и талантливый.
Миша слушал эти слова, и они ему казались бредом, он не понимал, кто эти люди, которые называют себя его родными, он не понимал, зачем он идет к незнакомому, чужому старику, умирающему в чужой стране; человек не может
Они приехали и пошли огромной лестницей на четвертый этаж, где была реанимация, перед входом в палату он вздохнул, но вошел решительно.
На высокой кровати лежал старик, большой крупный человек с серебряной бородой; лицо его было спокойным, и глаза были прикрыты. Лия подошла к кровати и, встав на колени, поцеловала старику руку, старик открыл глаза, и Миша понял, что тот его видит и понимает, кто он.
От его взгляда в Мише что-то вспыхнуло, забурлило, щемящая жалость пронзила его, и он заплакал, страшно, содрогаясь плечами, не стесняясь, завыл, как воют евреи на молитве в особые минуты, он встал на колени рядом с Лией и поцеловал руку своему папе, которого он так ждал многие годы, которого он ненавидел и любил; слезы лились водопадом — все слезы, которые он держал в себе все эти годы, выливались из него; дамба, которую он возвел титаническими усилиями, рухнула, и слезы затопили всю его душу, он плакал — за маму, за себя, за этого старика, который лежит неподвижно, он плакал за всех.
Его брат и сестра, Лия и Дан, тоже рыдали; плакал и Моше — так, оказалось, звали его отца.
А потом стало тихо. Прерывистая линия кардиограммы на экране стала прямой; прибежали врачи и сказали, что старик отмучился; скоро Моше увезли, и дети поехали в дом, готовиться к обряду.
Когда они вошли, силы оставили Мишу, и он упал на крыльце; начался переполох, завыла сирена, и его увезли в клинику с инсультом.
Он был в коме все семь траурных дней, а когда очнулся — понял, что правая сторона его тела умерла. Он всегда считал эту сторону маминой, ребенком он всегда спал справа от матери; и эта сторона отказала первой, так же, как мама умерла первой.
После двух месяцев безнадежной борьбы врачей за мертвую часть его тела Мишу выписали, и он попал в дом своего отца, в его комнату с окном-дверью на крышу, где тот любил сидеть вечером и ночью.
Миша чувствовал, что теперь, когда мамина, русская, часть в нем умерла, ему стало спокойнее.
Когда он полз в туалет, держась за коляску, он нес на здоровой руке и ноге мертвую часть своей русской души. Он не чувствовал ее веса, папина воля придавала ему сил.
Теперь, когда и мама, и папа оказались на небесах, у него тлела в душе тайная надежда, что они там уже встретились и уже все друг другу сказали, поплакали и помирились, он чувствовал, что они помирились, и ему было вдвое легче, чем раньше, когда он еще стоял на двух ногах, носить свое полумертвое теперь тело; две половинки его души наконец уравновесились; и несмотря на весь ужас произошедшего, он был счастлив тому, что нашел отца.
Его часто возят на кладбище, где стоит простой камень, на котором выбиты цифры, а под ними на иврите — имя человека, которого он, оказывается, любил всю жизнь.
Мой «Фейсбук»
Мой «Фейсбук»
У меня в «Фейсбуке» 164 друга, знаю я лично человек 60, общаюсь периодически с семью человеками, остальные люди — виртуальные знакомые, нажал на кнопку — и вы друзья, надоело — убрал друга.