Мой «Фейсбук»

Зеленогорский Валерий Владимирович

Ему, конечно, жалко певца, рухнувшего с дуба от передоза, но постоянно переживать за них никакого сердца не хватит.

Постоянное шоу оригиналов у Андрея Малахова не добавляет инвестиционной привлекательности Родине.

Неужели это ясно простому труженику, но никак не дойдет до идеологических начальников — что без демонстрации обществу нормальных людей настроение граждан не станет позитивным и никакого увеличения производительности труда в два раза не будет.

Интерес к жизни звезд можно как-то объяснить: ну любят люди узнать, кто, с кем, когда

и как, но с недавних пор появилась новая золотая жила — смерть звезды; тут уже никто не стесняется.

Фотографии покойников на первых полосах, интервью с бывшими женами, с детьми, зачатыми на гастролях в Анапе, снимки пораженных внутренних органов и заключения о смерти, все идет в ход, чтобы удержать аудиторию.

Никто не щадит родственников и близких, художественная некрофилия процветает.

Говорить об аморальности потрошения трупов банально, требовать уважения к праху, к памяти человека, который уже не может заступиться за свои честь и достоинство, бессмысленно.

К сожалению, приходится признать, что в нашем обществе, при всей декларируемой воцерковленности, перестали действовать законы божеские и человеческие.

Болтконский закрыл крышку ноутбука. Сегодня он остался доволен собой: написал, что хотел; а завтра напишет, что Лера Локонова любит Лузарева, а Лузарев любит еще одного парня и у них любовный треугольник.

Вот такая геометрия с алгеброй.

Коктейли и пиво

Вчера, ближе к полуночи, Болтконский возвращался из Кремля, там, в Никольской башне, проводили церемонию вручения премии «Известность».

Достойные и замечательные люди получили премию за выдающиеся поступки.

Люди вокруг были очень знаменитые, со звонкими именами, все прошло без традиционной пошлости, как редко бывает — без Ивана Урганта и даже без песен о главном.

Но все хорошее когда-нибудь кончается, и Болтконский пошел домой.

На Красной площади все было величественно и торжественно; через десяток шагов по пустынной Манежной, прямо у ног коня маршала Жукова, Болтконский услышал шелестящий голос бабушки, возникшей из ниоткуда.

— Коктейли и пиво не желаете? — вкрадчивым голосом сказала она, немного, как показалось Болтконскому, смущенно; он не желал, но остановился: предложение заинтриговало.

Перед ним стояла старушка лет семидесяти с хвостиком, в пуховике, в очочках и с рюкзачком, в котором позвякивал товар.

Болтконский из гуманных соображений сделал контрольную закупку и честно признался бабушке-бутлегеру, что он журналист и ему очень хотелось бы узнать, что толкнуло интеллигентного вида старушку на тропу несанкционированной торговли алкоголем.

Бабушка отсканировала его опытным взглядом, поверила и на условиях анонимности поведала свою одиссею.

Она — коренная москвичка, бывший врач, ее муж — бывший учитель, у них двое взрослых детей, сидящих после кризиса на пособии.

Из плюсов у них две пенсии со всеми надбавками, а в минусе букет болезней, и только лекарства им обходятся

в девять тысяч рублей; минус квартплата, минус кредит за стиральную машину, и в сухом остатке у них четыре с половиной тысячи рублей на все про все.

Муж ее — диабетик, и ему необходимо питаться строго по расписанию; набор его потребительской корзины не соответствует данным Росстата.

Она пыталась вязать, но глаза уже не те, рекламировала солярий с доской на шее, но потом пришли студенты-африканцы и выбили ее с хлебного места, она не сетует на них: конкуренция.

Дети ее живут в семьях жен на съемных квартирах, и это ее главная боль: их «двушка» в Перове, сорок метров, не может вместить три семьи, а купить квартиру среднестатистический москвич может, только если станет буддистом. Тогда в кольце перевоплощений он годам к восьмидесяти может достичь жилищной нирваны — и то если повезет; а если нет и он станет муравьем, то и получит место в муравейнике — или на Хованском кладбище.

Так, с философской подоплекой, горько пошутила грамотная бабушка.

А потом, продолжала она, ее приятельница, заслуженный работник культуры, привела ее на эту точку, все объяснила, а сама уехала умирать в деревню.

С тех пор бабушка стоит с десяти вечера до половины четвертого утра под сенью рубиновых звезд и торгует вразнос напитками.

Зарабатывает она немного — иногда пятьсот рублей, иногда меньше; когда к утру поток ее клиентов иссякает, она бредет пешком на Белорусский вокзал и сидит там, как мышка, в зале ожидания до открытия метро.

Болтконский вернул ей товар и пошел, не оглядываясь, сгорая от стыда.

На секунду он представил в ее роли своих родителей, которых уже нет на свете, и ужаснулся этому видению.

Он ушел, а она осталась у стен Кремля, в городе, где вместе с ней живут 79 миллиардеров.

При параде и без

9 мая Болтконский смотрел парад. Накрыл себе стол, такой, как бывало при папе, когда тот был еще живой: картошка, водка, селедка, огурчики и помидорчики.

Его отец воевал, но очень не любил рассказывать о войне, потом Болтконский понял почему: три ранения очень мучили отца, и воспоминания доставляли ему физические страдания.

У него на войне был всего один бой, под Кенигсбергом, там он получил тяжелое ранение и контузию головы, еще долго после войны он заикался и его голова тряслась.

Два других ранения он получил по пути на войну, когда разбомбили поезд, идущий на фронт, вот такая у него была война; три года — один бой и шрам на голове, который он не давал Болтконскому трогать, даже маленькому.

Болтконский смотрел парад равнодушно, как кино не про себя, он видел его много раз, и колонны бравых курсантов в парадных расчетах, выбивающих камни из брусчатки, его уже не трогали, но в тот раз его удивило, что парад никто не принимал: министр обороны сидел вальяжно в кресле, и кому отдавали честь бравые воины, было непонятно.