Мой босс... Козел!
Шрифт:
Стать пригоревшим шашлыком для местного зверья мне не улыбалось. Так. Надо успокоиться. Ивар в дом не пошёл, остался на улице, нервно прохаживаясь и оглядываясь на каждый звук, доносящийся со стороны дороги. Я тоже прислушалась. Открытая малюсенькая форточка позволила различить отдалённый шум трассы. Это хорошо. Когда выберусь, не придётся долго петлять по лесу — в нескольких метрах от домика начинался лес. Главное — дойти до трассы, а там поймаю попутку.
«Главное — выберись», — мрачно активизировался внутренний голос.
Да. Плохо, что часов нет. Ни
— Двадцать минут прошло, — сам себе сказал Ивар и грязно выругался. — Надо же так лохануться! — он ударил кулаком по машине. Я злорадно усмехнулась: добро пожаловать в наш клуб лохов! — И ведь предполагал, что Машка им нужна предпочтительно в виде трупа. Так не-е-е-ет, поверил этой стерве!
Моё ухо превратилось в локатор — вот сейчас узнаю, кто организовал всё!
Опять ошиблась. Да что ж такое! Ивар постоял, с неприкрытым сожалением посмотрел на домишко, вздохнул и пробормотал:
— Прости, Маша, но у меня нет другого выхода. Или я тебя, или они меня.
Я с ужасом поняла — вот сейчас меня будут убивать. Осознание неизбежности накрыло с головой, и вместе с ним пришла холодная отстранённость. Я уже спокойно могла мыслить. Знаете, это как у спортсменов второе дыхание открывается. Вот и у меня открылась часть мозга, которая до поры до времени спала, и только сейчас проснулась, когда её носителю стала грозить смертельная опасность. К моменту, когда ветер принёс в форточку запах бензина и треск разгорающихся деревянных стен, я уже приняла решение: попробую укрыться в погребе. В старых домах в погребах устанавливались самодельные вытяжки. Это я вычитала, когда вникала в предмет деятельности «Стройинвеста». Ещё удивлялась, какие нелепые раньше были вытяжки. Но именно это и дало мне надежду на выживание. Кусок простой, поржавевшей трубы, скромно притулившийся в потолке погреба и выходивший наружу где-то рядом с домом. Я молилась всем богам, сидя на нижней ступеньке деревянной лестницы, чтобы эта труба оказалась не замусоренной. Наверное, боги услышали мою молитву — погреб наполнялся дымом постепенно, труба, конечно, пропускала вместе с воздухом и дым, но это всё же лучше, чем задыхаться в его клубах и гореть заживо. Однако, чем больше проходило времени, тем меньше оставалось надежды, что меня спасут.
— Не беда, — бормотала я, подбадривая саму себя. — Ты, Машка, сильная, ты выберешься, тебя ждёт сын. Ты просто не можешь бросить его!
Я повторяла эти слова как мантру, и не услышала, когда наверху начали топотать множество ног. Потом в сознание ворвались мужские голоса, ругань, грохот от падения чего-то тяжёлого и полный боли голос отчима:
— Машенька, дочка, где ты, родная?
— Я здесь, папа! Я здесь! — заорала в ответ и закашлялась. Всё-таки успела надышаться угарными газами.
Тут же ляду погреба откинули, и пришлось зажмуриться от нестерпимо яркого света, ударившего по глазам, привыкшим к темноте. Сильные мужские руки подняли мои замерзшие уже давно не восемьдесят пять килограмм, прижали к горячему телу, подхватили и понесли наружу. Подальше от нестерпимого пламени. Тёплая
— Машенька, доченька, как же ты нас напугала!
— Папа, папочка, — слёзы нестерпимым потоком лились по холодным щекам, обжигая и согревая одновременно.
Сколько я не плакала? Год, два, десять? Не помню. А сейчас рыдала, выплёскивая всю скопившуюся боль, на плече большого тёплого мужчины, что заменил мне отца, что растил и дарил свою любовь, а я, дура, упрямо называла его «дядя Олег».
— Папа, я так тебя люблю… — внезапно истерика издала последний аккорд и… закончилась.
Всё ещё всхлипывая, я сидела на коленях отчима и с упоением вдыхала свежий чистый воздух, только немного приправленный дымом. Пожарные уже закончили тушить домишко, складывали своё оборудование. Как и ожидала, посреди дымившихся угольев гордо возвышалась коробка с входной дверью, — памятник добросовестности плотника.
— Вам бы к врачу, Олег Павлович, — услышала я незнакомый голос.
Оторвала лицо от груди отчима и моим глазам предстал вид обгорелой рубашки. Вот откуда так явно пахло дымом! А потом я увидела, что огонь не пощадил не только рубашку. Руки, лицо, плечи мужчины, заменившего мне отца, покрывали ожоги. Я с визгом соскочила с колен, — брюки тоже в нескольких местах были прожжены, и в дырах предательски краснела обожжённая кожа. А я сидела на ней!
— Папа! — в ужасе вскричала я и снова заревела.
Отчим с удивлением посмотрел сначала на свои руки, потом на бёдра, затем его лицо исказила гримаса боли.
— Я не замечал… раньше… когда тебя вытаскивал.
— Это бывает, — со знанием дела сказал пожарный, который принялся покрывать ожоги пеной из какого-то баллончика. — В стрессовой ситуации боль не ощущается. Сейчас обезболю, а потом — к врачу!
— Да-да, — залепетала я, не в силах оторвать взгляд от страшных ран.
— Маша! — ещё одни сильные руки обняли меня и прижали к мужскому телу.
Муж. Мой муж. Мне не надо было смотреть, кто заключил меня в объятия. Я поняла это сердцем.
— Олег Павлович, я перед вами в долгу. Даже не знаю, как отдавать буду, — глухо выпалил Борис, прижимая меня к себе.
— Ты только люби её, — хрипло сказал… папа.
Не могу называть теперь его отчимом! Не могу и не буду!
— А где Ивар?
— Я его успел перехватить, — ответил Борис, перестав сжимать моё тело и принявшись ощупывать его на предмет повреждений.
— В полицию сдал?
— Не успел, — резко ответил муж и кровожадно усмехнулся: — Я его Семёну скинул. Он из него всё вытрясет. Скажет и то, чего сам не знает.
Мужчины переглянулись и оскалились в подобии улыбки. Мда. Представив холодные змеиные глаза начальника службы безопасности Козела-старшего, — глаза прирождённого убийцы, — я передёрнулась. Лучше бы Ивару сгореть вместе с домом, — меньше мучился бы.
— Все живы?
О, а вот и свёкр нарисовался, собственной персоной. А по поводу «живы», наверное, не совсем.