Мова
Шрифт:
Я послушно поднес ей десять юаней и даже немного поклонился, как слуга в японском ресторане.
— Ну, что у тебя? – спросила она отрывисто. – Как ты понимаешь, я уже опаздываю.
— Ирка. Пожалуйста. Возьми на временное хранение одну вещь, – попросил я, глядя ей в глаза. – Скорее всего, ее уже ищут. Скоро, по всей вероятности, будут искать и меня.
Она недоверчиво улыбнулась: мол, разве может быть у такого раздолбая, как я, какой-то ценный и опасный предмет? И вот с такой улыбкой пошла со мной в комнату, где на столе торжественно, будто в музее,
— Что это? – резко спросила она внезапно севшим голосом.
— Книжка, – объяснил я. Видишь – Шекспир какой-то. Я про такого не слышал, может быть, русский писатель. Потому что фамилия на китайскую не похожа. Древнерусский, потому что сейчас таких имен нет – «Уильям».
— Что это? – повторила она громче. Главное – чтобы не начала кричать: на крик соседи могут вызвать милицию, а чем это кончится, прогнозировать тяжело.
— Ну, может быть, русский писатель еврейского происхождения, – продолжал бубнить я. У меня от страха перед Иркиной истерикой начался какой-то ступор, мне казалось очень важным разгадать, что же это за «Шекспир» такой. – У евреев всегда очень чудные имена. Я вот, например, в школе учился с евреем, так у него имя было – Изя. Уильям по сравнению с этим не так уж странно звучит.
Ирка схватилась за голову.
— Я у тебя, гельминт ты тупорылый, спрашиваю, что, мать твою, вот это значит? Я к этому даже прикасаться не собираюсь! – эту тираду Ирка выдала уже тише, видимо, осознав, что кричать опасно.
— Ну, это книга. На мове, – озвучил я очевидное.
— Ты что, наркотиками все это время торговал? Ты, сука, — барыга? Я с тобой спала, а ты барыга?
— Ну да, у меня небольшой бизнес, – я пожал плечами. – Нужно же как-то на жизнь зарабатывать.
Ирка беззвучно засмеялась.
— А почему ты, гад, мне об этом не сказал? А? Я же с тобой это время, пока спала, жизнью рисковала?
— Ну, ты не спрашивала.
— А если бы нас накрыли, наркот ты конченый?
Тут я хотел возразить, что сам я не употребляю, что торговля, трафикерство и употребление – совсем разные вещи, несовместимые, но не успел вставить эту реплику.
— А я, дура, думала, ты в школе работаешь. Или, может, студент, – она подтвердила ощущения по поводу моей внешности и того впечатления, которое я произвожу. – Ну да, я не спрашивала о том, чем ты занимаешься, а зачем об этом спрашивать, и так все понятно: ездишь на метро, чаевых официантам оставляешь меньше юаня. Носишь New Yorker и Bershka. Какой смысл спрашивать тебя о твоих делах? Не о чем спрашивать, понимаешь? А ты вот как, значит…
— Ирка, я виноват, – я попробовал взять ее за руку, но тут она снова начала кричать, не контролируя себя.
— Не смей ко мне прикасаться! Вот этими руками, которыми ты наркотики трогаешь! Не смей! – она дрожала от ярости.
— Ирка, извини, пожалуйста! Прости, что не рассказал тебе раньше. Так получилось. В жизни все бывает. Но мне сейчас очень нужна помощь! Ты – вне подозрений, живешь в престижном квартале, без сканеров, там Госнаркоконтроль не патрулирует.
— Ты что? – она сделала шаг в мою сторону. Мне показалось, что она сейчас меня ударит. – Ты что, с ума сошел? Я буду свою жизнь под угрозу ставить, чтобы ты мог себе на метро заработать?
— Ирка, ну пожалуйста! Тут разговор не про заработок. Это вопрос жизни и смерти.
— Почему ты вообще решил, что я тебе буду помогать наркотики прятать? А? Я что, на дуру похожа? А? – она размахивала у меня перед носом руками, и глаза у нее стали совсем безумными.
— Потому что, Ирка, мы близкие люди. У меня нет никого ближе тебя. Разве то, что было между нами два часа назад, не дает мне право думать, что…
И тут она сделала вот что. Она, наверное, хотела меня ударить. И даже замахнулась. Ее ладонь приблизилась к моей щеке, но… остановилась. Наверное, Ирка сказала сама себе: я успешная девушка в Prada, моему статусу не подобает рукоприкладство. Она сгребла пук моих волос и дернула, будто хотела вырвать. Мне стало больно, но я стерпел и только виновато улыбнулся.
— У, смеется еще! – рявкнула она и принялась шагать по комнате. На зеркало она внимания не обращала, это означало, что она себя не совсем контролировала. В конце концов, Ирка остановилась, села в кресло и сказала спокойным ровным голосом, почти продиктовала.
— Ты меня, дружок, очень подставил, потому что, как ты знаешь, сейчас я должна пойти и доложить, что узнала о фактах хранения крупной партии наркотиков. Если я этого не сделаю, мне за соучастие теоретически угрожает до пяти лет. Ты меня подставил и тем, что встречался со мной на квартире, где, как я понимаю, в холодильнике, туалетном бачке и вентиляции, распихана тьма дозняков кайфа. И вот сейчас я поняла, что все это время ты ездил в Варшаву… Но я не об этом… Так вот, ты меня подставил. Ты меня, мудак, под тюрьму подвел. Но сейчас мы с тобой заключим мировое соглашение. Ты меня слушаешь?
Я кивнул. Я слушал ее очень внимательно. Кожа под волосами, за которые она меня дернула, страшно зудела.
— Так вот, соглашение. Я сейчас выйду из квартиры, закрою дверь. И забуду, что ты существуешь. Ты до конца своей собачьей жизни мне про себя напоминать не будешь. Меня для тебя больше нет, все. Этого нашего разговора тоже не было, я про твои темные делишки не знала, дряни вот этой, — она кивнула на Шекспира, — никогда в глаза не видела. Вопросы?
— Так… Это.. Все? – уточнил я. – Конец отношений?
— Да. Это всеооооо, – передразнила она меня. – Кааанец. Ааатнаааашэээний!
Ее лицо становилось не таким уж и красивым, когда она вот так вот кривлялась.
— Может быть, – я сделал паузу, потому что воздуха мне не хватало. – Может быть, дадим (опять вдох)… нашим отношениям… еще один шанс?
— Какой шанс? Каким отношениям? Мова-наркот ты гребаный! Иди еби гусей! Мне больше не звони! Я тебе реально обещаю: один звонок, и я иду в Наркоконтроль, пишу на тебя заявление. Понял, дрыщ?