Мостовые ада
Шрифт:
Он некоторое время стоял в нерешительности, а потом начал долгий подъем по склону. Не стоит начинать свое пребывание здесь с глупых вопросов. Хигсби наблюдает за всем через видеопередатчик в брошке. Если он сочтет действия Артура неправильными, он может вмешаться.
Безукоризненный травяной ковер угнетал Артура. С каждым шагом в нем росло ощущение, что он вторгается в чужие владения. К тому времени, как он добрался до широкого портика здания, он был почти убежден, что его вот-вот схватят и спустят обратно по склону вверх тормашками.
"Теоретически", -
Артур подавил готовое сорваться с губ проклятие. Дверь отворилась.
"Постарайся взять наглостью. Скорее всего, ничего не выйдет, но попытаться надо".
В двери возник юноша со светлыми глазами, одетый в желтый балахон. Он подозрительно оглядел Артура. Артур направился к нему, едва переставляя ноги от волнения.
– Н-ну?
– Карл Шмелтцер. Прибыл в распоряжение мадам Марсии Хэмблинг.
Артур переступил порог и протянул юноше свой дорожный плащ.
– Куплен?
– ухмыльнулся привратник.
Артуру ничего не оставалось делать, кроме как кивнуть. Привратник презрительно фыркнул и бросил Артуру плащ обратно.
– Тебе туда, - небрежно махнул он рукой и отвернулся.
Артур зашагал в указанном направлении. У него горели уши от стыда. Средний слой его личности знал абсолютно точно, что Хигсби специально заставил его пройти через унижение, чтобы лучше вжиться в образ. Но в верхнем слое не было ничего, кроме подавленного отвращения, и Артуру это не нравилось.
То, что он испытывал здесь, почему-то вызывало у него совершенно иные чувства, чем ежедневное унижение, которому он подвергался, будучи младшим помощником продавца в Гленбруке. Консиндский общественный клуб лишь отчасти подготовил его к этому. Здесь, в Консинде, он был вещью, собственностью. И - это было хуже всего!
– когда Артур попытался следовать инструкциям Хигсби и думать о таком положении вещей, как о нормальном, ему это почти удалось...
Помещение, в которое он вошел, оказалось огромным овальным залом без окон, освещенным лишь немногими лампами в старинных красных абажурах. Стены были сплошь задрапированы тяжелой материей. Толстый ковер глушил шаги. Едва заметное дуновение свежего воздуха из кондиционеров, которое Артур чувствовал в коридоре, здесь отсутствовало. Застоявшийся горячий воздух был пропитан тяжелыми ароматами благовоний.
Сперва Артура никто не заметил. Мужчины здесь были одеты, как и он сам, в платья с пышными рукавами в три четверти, открытой грудью и ниспадающими складками до щиколоток. Мужчин в зале было немного, зато женщин - дюжины. На женщинах были ярко-алые юбки колоколом, и больше ничего. Артур окаменел. Женщины Консинда одевались так только для торжественной церемонии. Здесь должно было произойти нечто важное, особенно если... да, так оно и было! Среди женщин Артур увидел почтенных старших многоматерей, чьи юбки были разрезаны вверху, чтобы продемонстрировать всем отвисший живот - свидетельство многих родов. Ну, он и влип! Что, если церемония уже началась, и не принадлежащим к семье мужчинам запрещено
Прежде, чем Артур успел улизнуть, проходящая мимо многоматерь обратила на него внимание и резко остановилась. Многоматерь была смуглокожей женщиной лет сорока, толстой и неуклюжей. Но ее глаза ярко сверкали под густыми бровями.
– Что тебе нужно?
– спросила она.
Артур снова назвал себя, всей кожей чувствуя обращенные на него взгляды окружающих.
– Если я появился не вовремя, мадам...
– Меня это не касается. Марсии здесь нет. Урсула!
– рявкнула женщина, оборачиваясь.
– Тут еще одно чучело Марсии. Сделай с ним что-нибудь.
И, даже не глянув на Артура второй раз, она величественно удалилась прочь. Стоящий неподалеку мужчина, высокий брюнет в фиолетовом, неприязненно ухмыльнулся в сторону Артура и потянулся всем телом, показывая игру мускулов.
К Артуру торопливо подошла запыхавшаяся многоматерь, из-под чепца которой выбились седые пряди волос.
– У меня нет времени!
– раздраженно фыркнула она.
– Ну почему он явился именно сегодня, во имя Богини?!
Она крикнула вдогонку первой женщине:
– Гертруда! Он нужен тебе здесь, или...
Гертруда бросила через плечо что-то неразборчивое, и вышла из зала. Широкое лицо Урсулы залилось краской гнева.
– Не могу же я...
– начала она, и закашлялась.
За кашлем женщины и шумом разговоров в зале Артур едва расслышал еще один голос, совсем юный, пронзительный и высокий, на грани истерики:
– Это новый мужчина? Я хочу его видеть! Пустите меня! Пустите!
Хор женских голосов успокоил ее, и тут раздался еще один голос такой же высокий, но слабый и хриплый:
– Приведите его сюда!
– Ну, пошел!
– резко сказала Урсула, и отвесила Артуру пинок.
Лавируя среди групп суетящихся женщин, Артур пересек зал и очутился перед инвалидным креслом, в котором покоился маленький темный сверток. Из глубины свертка на Артура уставились неожиданно живые и пронзительные глаза, в которых было что-то невероятно странное.
– Подойди ближе, дитя, - прохрипел слабый голос.
Артур шагнул вперед, и торопливо опустился на колени, принимая должную позу уважения. Сверток в кресле оказался женщиной, до того высохшей от старости, что она больше походила на связку сухих веток. На голове старухи был выцветший чепец с тремя остроконечными верхушками знак того, что она является матриархом семейства.
"Неудивительно", - подумал Артур.
– "Ей ведь за сотню лет".
– Встань, встань, а то я тебя не вижу, - сварливо проворчала она.
Артур поднялся на ноги. Он понял, почему глаза старухи показались ему такими странными. Они скрывались за огромными архаическими очками, за много лет словно вросшими в ее переносицу.
– Из какой семьи ты происходишь, дитя?
– Шмелтцеры из Денвера, почтеннейшая мать.
– Шмелтцеры. Так себе семейка. Продали тебя Марсии, а? Ну и что, ты рад?