Мост через время
Шрифт:
«…Уже у нас это было. Гроховский вылетел на задание, когда оно было отменено из-за сплошного тумана, полеты были запрещены. Но ведь там, в месте назначения, его ждали, а предупредить их, что он не прилетит, мы не могли, так как другой связи с ними тогда не имели. Шел он на бреющем вдоль железной дороги, ориентировался по столбам, а встречались мосты – перетягивал через мосты, успевал их заметить. Зрение и реакция у него были прямо какие-то звериные… Что? Чкалов в точно таком же полете врезался? Простите, про Чкалова не знаю, а Гроховский долетел – и это важнее, чем взыскание, которое все же я был вынужден
«…Звено утопил. Вздумал учить своих орлов сверх программы: повел их к Аксаю и аккуратно так чиркнул, снизившись до предела, колесами по воде. Шасси тогда у самолётов неубираемые были. Орлы за ним – и все попереворачивались. Летчики выплыли, а машины пошли на дно. Их потом подняли со дна, и еще хорошо, что целыми… Теперь скажите мне, что я должен был за это с ним сделать? Правильно, умница! Но через несколько дней попросил его свозить на Аксай и меня, показать, как это можно выдержать сантиметры высоты над водой? И сам увидел, как только чуточку брызг взлетело – -только при кратчайшем и нежнейшем касании колесами воды… А потом мы еще с ним и над лесом прошли, по верхушкам деревьев: сбрили верхушки, домой веточки привезли в стойках шасси»…
Так-то оно так, «мастер в блеске». Но, может, правильно подметил М.Л. Галлай, что в этих рассказах Зимма просматривается его горячее желание сплавить Гроховского также и из своего полка. Очень может быть, потому что дошли до нас эти рассказы от уполномоченного, приезжавшего в Новочеркасск по поручению Баранова, и Зимм, наверное, догадался, что для него это шанс зажить поспокойнее.
Смелый, безумно смелый, слышал я не раз про Гроховского.
Чудно. Безумно смелые люди бывают, но они, мне кажется, даже в тореадоры не годятся, не то что в главные конструкторы.
Или еще говорят: Гроховский умел разумно рисковать… Это, чувствуется, ближе к истине, однако, что значит разумный риск? Умеренный, дозированный, заранее точно рассчитанный?
Я спросил об этом П.А. Ивенсена. Он в авиации с 1925 года, у него многое накопилось за плечами, ему есть с кем сравнить Гроховского. И не только авиаторов он знает: за двадцать лет в тюрьмах, лагерях, в ссылке наработался с железнодорожниками, угольщиками… Узнал и ракетчиков.
П.А. Ивенсен. Очень просто. В нашем деле, опытном, если смелый эксперимент прошел успешно, почти всякий скажет: риск был оправданный, разумный. Если же что-либо случилось – будьте уверены, вам скажут: риск был безумный.
Но вас ведь другое интересует: как определить грань разумного риска заранее, до испытаний?
По-моему, это может быть заложено только в человеке, а не в какой-либо методике. Потому что в методиках содержатся уже добытые знания, опыт, а рискованный эксперимент нужен там, где знаний и опыта не хватает.
Если конструктору предлагают что-то новое, неизведанное, а он говорит: «Я отвечаю за эту машину перед страной и никаких рискованных экспериментов не допущу!» – он прав.
Если он идет на риск – он тоже прав. Но не всегда. Вопрос в том, как он на это
…В тридцать четвертом году, зазывая меня от Бартини к Гроховскому, Боря Урлапов как-то уж чересчур умудренно предупредил меня, что они в своем Осконбюро сильно* рискуют и что поэтому я должен сам себя спросить, готов ли я к такому риску.
Я Борю раньше знал как малого хорошего, способного, вполне скромного, а тут – ну, думаю, заливало! Дорос до зама главного и нос теперь дерет. Да что мы, меньше вашего рискуем, меньше твоего я в этом понимаю, что ли?
А вскоре, уже перейдя к ним, я попал на испытания Бориного Г-31 «Якова Алксниса», первого в мире многоместного десантного планера. Вел его Василий Степанчонок, испытатель экстра-класса, взлетел на буксире за самолётом, на длинном тросе. На самолёте отцепщиком летел Боря.
Набрали высоту, а расцепиться не могут. Оба замка заело, со стороны планера и со стороны самолёта. Видим, делают попытки, крутятся, связанные, и вдруг, не расцепившись, начинают падать: впереди, носом вниз, отвесно, самолёт, за ним на тросе – планер.
Я не выдержал, закрыл лицо руками, а когда снова взглянул вверх, – трос был разорван у самого хвоста буксировщика. Как потом стало известно, разорвал его Степанчонок, проделав какую-то мастерскую эволюцию, «устроив» сильный рывок.
Самолёт сел, из него вылезли, буквально шатаясь, летчик Дубровский и Боря.
Но на этом дело не кончилось. За буксировщиком пошел на посадку планер, а у него с носа свешивался без малого стометровый трос. Как с ним сядешь? И лес вокруг аэродрома стеной, высоту при заходе на посадку надо держать, значит, такую, чтобы не зацепиться тросом за деревья. То есть, пройдя лес, надо было очень круто снизиться, прямо-таки шлепнуться на аэродром. Это и без троса сложно, а с тросом?
Степанчонок опять нашел решение. Выскочив из-за леса, скользнул вправо-влево на крыло, сразу таким образом потеряв высоту,
И – опять ужас! Нет, знаете, такого стечения бед я в жизни более не видывал: свисавший с носа планера трос змеей обвился вокруг высокой трубы теплостанции.
Обвился… и соскользнул, развившись. Планер сел. Но эти несколько секунд – вы понимаете?
Так вот. Три ситуации подряд. Многовато… И во всех трех Гроховский – а я наблюдал за ним черт знает каким боковым зрением, – во всех этих ситуациях Гроховский ни в малой степени даже в лице не изменился. Стоял, приложив ко лбу ладонь козырьком, смотрел – и хоть бы тебе что, казалось.
Ну и выдержка!.. Да, он умел встречать неудачи, неожиданности. Делал все, чтобы их не было, но в сознании и где-то еще глубже, в нервной своей сути, был постоянно готов к тому, что неудачи будут, что в его деле они неизбежны.
И все вокруг ждали, понимали, что неудачи у него будут. Кто со страхом ждал, кто сочувствуя, а кто и со злорадством. Жалобы на него шли, предупреждения, доносы… Предупреждения наверняка в большинстве своем обоснованные. Что на них можно было возразить? Насколько мне известно, упорнее, чем кто-либо, его защищали Тухачевский и Орджоникидзе – и то лишь данной им- властью: «Не мешайте Гроховскому!»