Мост через Лету
Шрифт:
Лучшего Лешаков не желал — капля. Если предназначено капнуть, он капнет. Бедолага, он дошел до кондиции. Он готов был упасть. В цель ударить. По избранной точке. Пусть без видимого эффекта — повторения не останутся без последствий. Ему предшествовали сотни, тысячи, миллионы. Не исключено, что он станет миллион там какой-то. Но если очень точно попасть, если постараться и вложить в удар всю силу. Если… Да, он уже был каплей-Лешаковым. Инженер привык к своей малости. Он ее осознал. И она обернулась величием.
Лешаков метался в постели. Было тяжко, худо. Тошнило. Тянулся к холодному чаю,
Иногда он бредил и просил пить. Ему казалось, что его мучают, нарочно прячут чай. Кто издевается, не ясно, но чувствовал: над ним недобро подшутили. В тени платяного шкафа размыто маячил силуэт. Моментами черты проступали отчетливее, милые, узнаваемые. Приоткрывались душные объятия. Лешаков задыхался.
— Вера? — звал он. — Ты здесь? Подойди?
Веры не было. Она отклонялась, неумолимая.
— Ты камень, — упрекал он. — Вера камень… Камень, гранит, бормотал он в бреду. Ни во что мы не верим давно. И уже не поверим. Слишком поздно. Да и не верили толком. Так, детство одно… Но вера-то есть. Иначе откуда же сила?
В минуты, когда Лешакову делалось легче, когда, задыхаясь, он вдруг находил глоток воздуха и переводил дыхание, лицо его поворачивалось к окну, к дневному свету. И он долго упрямо смотрел. Он поправлял подушку, взбивал слежавшиеся перья, устраивался повыше, чтобы видеть, как струится в комнату светящийся воздух. В редкие эти минуты его не душило. Мысль текла беспрепятственно. Сердце замирало, вздрагивало, как над глубиной. Холодело внутри.
В такой вот отчаянный момент инженер, наконец, разглядел врага.
Вера вере рознь, прошептал Лешаков, словно боялся, что если не произнесет слов своих вслух, не скажет их в голос, то и не состоятся они, а захлебнутся, потонут, пропадут в потоке. Вера в Бога или вера в идею — это ладно, это все не суть, чем бы дитя ни тешилось… Главный враг — самодовольная вера в свою веру. Вот где ложная сила, вот откуда зло. Изощренное извращение: обратить человека не на истину, а на то, что верит он в истину. И с человека довольно! Он уже и не тянется к истине, он ее как бы постиг, если верит в нее. И важнее ему не истина сама, а вера. Верую — тут тебе и слезы, и благодать. И радость такая от веры, что верую, — не избыть. Тут не до истины. В том таилась подмена. Подлог. Ибо верить нельзя, ничего принимать на веру нельзя. Ни за что, нигде, ни при каких обстоятельствах.
«Господа оставляют утехи ради», — вспомнил он из детства непонятные бабкины слова. Если отвергнуть приманку, может, и явится истинное.
Враг предстал воочию.
Раскинули сети ловцы, расставили переметы, загородили жизнь — не проскочишь. Затянут, запутают, и памяти не станет, что родился вольным.
Обступили со всех сторон. Лезут. В душу добираются. Требуют от тебя веру. Ты откройся нам, голубь, поверь. Тут тебе и облегчение… Вроде хорошего хотят. Да на кой ляд это хорошее. Попробуй-ка
Люди верят, что они верят, что верят — в лабиринте тебе и приют, и убежище, и ложное право править любого, кто попробует усомниться. Заикнись, и распнут. Растопчут с сознанием права. Сила-то неимоверная. Вера в веру — святая ложь. Сетка души ловить. Зло. Вера зло…
Невинно хлопая ресницами, восходило лицо Вероники.
Неверная Вера смеялась.
— Разрушить…
Лешаков звал. Колыхалось лицо.
— Плен. Болото. Запрудное рабство… Пусть капля за каплей!
Лицо наплывало, как на киноэкране. Внезапно отлетало далеко, уменьшалось в перспективе. Застывали черты.
Фотография.
Лешаков отвлекался. Начинал тосковать по ликующим линиям, наивному взгляду, испуганному смеху, сбивающемуся дыханию и повадкам умелого зверя. Становилось тепло.
Ника верит, что он в нее верит. Верит ей. Она… Ника она… Веры нет, ничего не осталось от худенькой школьницы, введенной учителем за локоть в незнакомый класс, робко потупившей взор у доски, — она стояла, склонив голову, глубоко засунув руки в карманы черного передника, что-то теребила в карманах… Ее больше нет, ничего не осталось. Веры не осталось. А если все-таки… Ох, тяжело.
Соблазнительно-то как, вот взять и поверить. Верить не легко, но если поверил: жить всяко легче — в том-то и дело. И люди поверят ему. Надо сказать каким-нибудь людям, громко: «Веры нет. Не предвидится». Пусть себе уяснят. А если не поверят, пусть просто повторяют. Люди разное повторяют, что ни скажи. Подберут и долдонят. Тысячу раз сказать, миллион раз повторят.
Капля за каплей камень источат. Расколется камень обмана, заблуждения, рассыпется стена, рухнет тяжесть ленивого плена…
Капля за каплей — вся жизнь на удар.
Он был малая капля. Капля в море. Но было море капель. И каждая — удар. Каждая капля — удар! Удар. Удар. Удар. Удар!
Не поймали. Прореха в сетях. Для них меня нет. И не будет. Нет ложной веры во мне. И актер, и Фомин — и они не иначе. Ускользают человеки. Спасают души. Уходят. Бегут сквозь прорехи. Может быть, чтобы попасть на другой крючок, припасть к иному утешению. Вера, она… Вера?
Перевозбужденный инженер спрыгнул с дивана. Заметался по комнате, бегал от двери к окну. Подумал было завернуться в халат, не отыскал халата, забыл. И топал по полу босой. В длинной майке, в застиранных синих трусах. Сквозняка не чувствовал, но дрожал.
Лешаков не расслышал звонка. Не обратил внимания на вежливый стук в дверь. Дверь отворилась и впустила в комнату низкорослого человека в круглых очках на тяжелом носу. Участковый врач промок до нитки под летним ливнем, не спас и зонтик. Доктор наследил у порога — с него текло, — он остановился смущенно. Но Лешаков не сразу его признал. Пробежал мимо, оглянулся с досадой, повернул от окна к постели, обернулся опять, напряженно всматриваясь. И, вскрикнув, обрадованно направился через комнату, обнял эскулапа за плечи. Весело встряхнул. Сдавил бритую шею. И зашептал громко, возбужденно разбрызгивая слюну, высвистываясь в вопль: