Мост через Лету

Гальперин Юрий Александрович

11

Необычайная тишина была причиной пробуждения инженера. Запрокинув голову на подушки в иссиня-белых крахмальных наволочках, Лешаков лежал счастливо и покойно, пока не догадался, что напряженно вслушивается в светлое молчание.

Тишина пугала.

Стук дождевых капель сквозь дремоту ответил его ожиданию. Лешаков опять провалился. Но дождевое облако над домом сдвинулось, переплыло бульвар, приоткрылся уголок голубого неба, и стрела солнечного света коснулась лица. Немой сон медленно выпустил его. И мир вдруг ожил, окрасился узнаваемыми звуками. За окном звенел июнь. Издали, с площади перед мостом, доносилось дребезжание трамваев. Оглушительно

пели птицы. Лешаков улыбнулся облегченно, открыл глаза, освободился из плена подушек и сел, спустив ноги на пол.

Наполненная светом комната покачнулась. Резкими пальцами инженер вцепился в простыни. Смутно мелькнуло воспоминание о событиях ночи. Но реальное тесно сплеталось с видениями сна. И он не знал, что правда.

Тупая боль в затылке была очевидна. Лешаков потрогал забинтованную голову. Он осторожно привстал, раскрыл окно шире и, пошатываясь, вернулся в постель.

Он болел.

Дождь перестал. Редкие капли стучали в проржавленную жесть карниза. Комната наполнялась сырой свежестью. Инженер зябко поеживался под простыней. Похмелье досаждало. Оно расстраивало абсолютный покой, раздергивало оглушенность, в которую инженер погрузился, как в ванну.

Сухая горечь во рту мучила больше, чем боль. Он протянул руку и со стула, предусмотрительно придвинутого к дивану, взял чашку с холодным, но крепким чаем. Чашка плясала в пальцах, бурые пятна проступили на пододеяльнике. Чай оказался сладкий. Лешаков недовольно отвалился, собираясь опять пронырнуть под реальность, но заметил красные буквы «анальгин» на пакетике, что лежал возле блюдца, и записку, аккуратный листок:

«Пьяница, дурачок! Ни о чем не беспокойся. Врач будет. На работу позвоним. Зайду вечером. Ника».

Письмо он пихнул под подушку и устало устроил голову, чтобы не давил узелок повязки, наложенной неумело. Он хотел спать, но не смог заснуть по-настоящему. Дремал с открытыми глазами.

Солнце скрылось. Небо за окном подернулось светло-серой дымкой, тяжело набухло, потемнело. Капли по карнизу застучали отчетливее. Стук отдавался болью в разбитой голове. Так же, но острее отдавался в напряженной тишине стук шагов на асфальте, когда к нему бежали. Он припомнил добрые руки, много рук, запах духов и тонкий платок в крови. Последовательность Лешаков восстановить был не в силах. Путался порядок событий. Сюжет обрывался… Он сидел на тротуаре напротив «Астории», твердил, что дом рядом, он и сам дойдет, не надо провожать, не стоит беспокоиться. Ему было неловко, честное слово. Уговоры стали вдруг нестерпимы, он поднялся с панели, встал и направился почему-то через дорогу к гостинице, шмыгал ногами по мокрому асфальту. Рядом гудела поливочная машина. Он оглянулся. Темный ряд деревьев накренился, вверх полетели огни отеля. За спиной коротко взвизгнули колеса.

— В шоке он, оставьте, — объяснял Фомин лейтенанту милиции, предъявлял документы. — Не извольте беспокоиться, мы позаботимся. Все будет в ажуре.

— Я дойду… — твердил инженер. — Тут недалеко. Посижу чуть и…

Лешакова не слушали, заталкивали в «москвич». Муж Вероники заботливо подложил пиджак под разбитую голову.

— Осторожно, — сказала она, — не испачкайте обивку. Сколько раз собиралась на сидения чехлы сшить.

— Откуда ты знаешь, где он живет? — поинтересовался внимательный муж.

— Господи, мы же одноклассники, — вздохнула Вероника. — Поезжай скорее.

Что происходило дома, кто перевязывал, где добыли бинты, как оказался в постели, Лешаков толком не помнил. Чувствовал, Вероника рядом, и оставался спокоен и тих, доверчивый Лешаков.

Куда делись друзья-выпивохи, он не представлял. Должно быть, смылись от греха подальше. Лешаков помнил лишь, как

актер порывался прорваться на клумбу, где в цветах покоилась Библия. Его не пускали. Номенклатурный работник отговаривал:

— Стыдись, религия опиум…

— Так ведь сто рублей, — не соглашался актер, — иллюстрации Доре.

Впрочем, голос Фомина появлялся опять, позднее.

Долго думать Лешаков не мог. Он не в состоянии был сосредоточиться. Но стук капель — непрерывный, упорный, долбящий, — притягивал, собирал внимание.

Удар вроде бы и слабый, никаких следов произведенной работы, полное отсутствие видимых следов, думал инженер. Но тут скрыт напор природы, стихии: капля по капле камень долбит. Точит. Подмывает. Все снесет, разрушит до основанья. А зачем?

Шум ливня за окном заглушал звон падения отдельных капель. Плеск сливался в непроницаемый шелест струй. Но когда дождь ослабевал, стук становился отчетливее. И головная боль в затылке, в висках пульсировала от каждого удара, усиливалась, — она казалась ему болью медленно, неостановимо раскалываемого камня.

Временами Лешаков забывался, но упорная дума, растянутая дождем и ноющей болью в темени, нескончаемая, как сама эта боль, странно направленная, словно бы подтолкнул образ мыслей инженера тупой удар Библией, — несуразная, дикая дума мерцала пунктиром в сумерках воспаленного рассудка, иногда ярко высвечивая тайные его закоулки. И в моменты нечаянного прояснения Лешаков отчетливо сознавал, что он капля, что был он предназначен, по-видимому, испытать долю капли. Все вынести, все пережить и стать, несмотря ни на что, каплей — той, которая камень долбит и однажды переполнит чашу терпеливого мира.

К примеру, актер или этот, номенклатурный работник, — рассуждал Лешаков, — чего мы хотим? Куда ломимся? Спорим, хрипим, а давно уже все решено. Тривиальная участь — мы капли. Обыкновенные капли. Спелые, переполненные. Мы предназначены: однажды сорвемся — каждый сам по себе и все вместе в потоке…

Многократно Лешакову внушали, что он гайка, всего лишь деталь большой и сложной машины. Твердили, что он безликий камень в стене на строительстве вавилонской башни будущего, удобный, прочный, унифицированный материал. От него ожидали, что он станет звеном в многомиллионной цепи. В цепях, приготовленных, чтобы сковать всех едино и неделимо. Но сковывать Лешаков не желал. Он проявлял стремление к диссоциации, обнаруживал тенденцию к разложению, к разрушению: цепи сорвать, стены разрушить, плотину проточить, запруду размыть.

Роль человека в несносных ее ипостасях — мучениях, смятениях, сомнениях — инженеру пришлась не по силам. Просто быть человеком — не просто. Редкому по плечу. Роль человека, она для человека-в-полном-смысле. А Лешаков был скромняга, на высокое не тянул, не претендовал. С детских лет в него вбивали, что он винтик, болтик, кирпичик, звено в цепочке. И быть каплей — ему подходило.

Наши попытки подобрать себе жизненную роль, выискать и исполнить ее, довести до конца со смертельной серьезностью — все суета. Никакие поиски не имеют смысла, пока роль не отыщет жертву сама. Судьба ли опять подстерегала Лешакова, или инженер в крайнем прозрении, где не все таки было болезнью, сам свою роль углядел — разгадки не дано. В эту роль он вписался. Капля для него была уже не просто концентрацией влаги, она стала как бы направленным орудием рока. Подобно миллионам других капель, он был предназначен долбить камень, смывать преграды, прорывать препятствия. И у капли-Лешакова, как у любой капли, таилась надежда, что как раз она-то и станет последней.