Мост через Лету
Шрифт:
Они потянулись ко мне молча. Я смотрел с бесстрашным спокойствием человека, у которого уже все отбито. Я был узнан. Их пальцы ухватили кожанку. Вырвали меня из нее. Восемью парами цепких мальчишеских рук я был притянут к ответу, к стволу тополя. В темноте торопились испуганно тени прохожих.
Никто не поможет, понял я. Только бы бритвами не…
— Сука, — сказал мне простуженный голос.
Я узнал, не желал он захлебываться, дельфины спасали его. Тут же вспомнил. Подумал: они уцелели лишь потому, что я не отдал сценарий на телевидение… Я отказался,
— Друзья! — сказал я. — Постойте, все не так… — но в тот же миг получил ботинком удар по ноге, по косточке. Согнулся. Потом было много ударов. Я упал на загаженный газон городского бульвара. Пахло собачьим дерьмом.
— Контра! — хрипели они. — Ты хуже корниловца. Кровь полилась изо рта.
— Я понял… Ведь я все понял… За что?
— Ах, за что?!
Они били с надсадой, со смаком, на заводке, в прекрасном порыве отмщения, творили свое двадцать пятое октября с восторженным матом на устах.
Думал я: как могли они, — была идиотская мысль сквозь удары, — какими словами?.. Я их иначе писал, я им матерных слов не давал… Неужели и революцию творили они с этими вот словами? И дошло: ну, конечно, с этими. Удар сапогом по затылку вправил мозги. С какими же еще, понял я. Потом реалистывроде меня правильные словечки подобрали, чтобы пристойно звучало, а на самом-то деле…
Меня оставили, когда я уже не стонал.
Лежал на земле, руками скреб землю газона. Отмщенные персонажи разбежались. Прохожие обходили меня стороной.
Я оставлен был автором — забрали его. Покинут Мариной. Брошен даже своими гегемонами-героями — аз воздамвоплотилось в них. Вполне я отведал справедливости вкус. Наконец я согласен был с автором: предрассудком он считал справедливость. Теперь мне все было ясно. И я лежал.
Но лежать на бульваре, на земле, перед взорами оживленной публики, гулявшей через душный августовский вечер мимо меня, было неловко и стыдно. Да и неудобно на грязном газоне. К тому же могли подобрать и отправить в милицию. Без документов я бы оттуда не спасся, второй раз задержания я бы не пережил. Кроме того, считаные минуты оставались до начала сеанса.
Я приподнялся. Я прополз два шага по бульвару. Потом приподнялся еще. Качаясь, подобрался к скамейке. Присел. Из уха сочилась кровь, стекала с губы, запеклась на рубашке. Правый глаз видел плохо. Болело под ребром, ныл живот. Пальцы рук были разбиты.
На другой стороне, я увидел, сочилась вода из крана для поливки улицы. Я подобрал затоптанную куртку, стряхнул пыль с брюк и с ботинок, умылся, вытер грязь мокрой рукой, вымыл руки. Пятерней расчесал мокрые волосы наугад, без зеркала. И пошел по улице Правды туда, где горела зелеными буквами реклама: «Кино».
Едва переставляя ноги, замирая от боли, от конвульсий внизу живота, я брел по аллее к ярким электрическим буквам, — призывно светили они над бульваром в фиолетовом небе.
Я был призван ими. По счету расплатился сполна и теперь, волоча ноги, шел на встречу,
Позади, за спиной остался черный бульвар. За мной ничего не числилось: я был лишен документов, автора, авторских прав, материальных средств, возможности добывать средства на пропитание в нашем мире, — этого мира я был лишен.
В желтом, освещенном громоздкой люстрой, фойе старой киношки (все здесь было до боли знакомо, — ничего не переменилось) я вспомнил, как мы шли в зрительный зал, словно школьники, похрустывая вафельными стаканчиками с мороженым.
Сказал билетерше:
— Нет денег.
Она поглядела с сочувствием.
— Вы единственный зритель, больше нет никого. И пропустила.
Я прошел и услышал вослед:
— Вы последний.
Улыбнулся, смог. Растянул с усилием губы: получилась улыбка. Хорошо, что улыбку мою не увидел никто. Нетвердо и неуверенно ступая, я шагнул за портьеру и оказался в зрительном зале. Ряды кресел пусты — ни души.
На экране мелькали вспышки выстрелов. Английские парашютисты развлекались с ирландскими девочками под джаз. Утром разгоняли демонстрацию на узкой средневековой площади. Ольстер. Кинохроника. Подпрыгивая на волне, мчались спортивные катера… Кинохроника. Тот же журнал.
Сколько дней ты не видел Колдунью? — спросил я себя. — Соскучился?
Сам себе я кивнул.
Молодой человек с чемоданом вышел из дома, на набережной Сены его ожидало такси. Мелькнул силуэт Эйфелевой башни под музыку. Взревели авиамоторы, сверкнули четыре пропеллера. Самолет набирал высоту. Дальше титры — под крылом плыл пейзаж. И вот, молодой инженер перебрался через фьорд. Он сходил с парохода на берег. С ним кокетничала Николь Курсель. Все просто. Я ничего не забыл, ни одного эпизода. Мне было известно, что случится в следующем кадре, и потому казалось, сюжет разворачивался быстрее, словно бы киномеханик спешил. Я тоже спешил. Я уже был инженером. Четкости монтажа, режиссерской работы не замечал. Сосредоточился. Я уже видел, как он — я — входит в лес.
Я встал и оказался в проходе между креслами. Навстречу смеялись с экрана глаза и припухлые губы. Локоны падали на плечи. Из-за ветки глянуло любопытное лицо. И сразу повернулось, исчезло за деревьями.
Я шагнул.
Девушка убегала в заросли, в развевающемся платье, легко проскальзывая и нигде не зацепляясь, проходила сквозь чащу.
Я шагнул за ней — ветка хлестнула по лицу. Хрупкой тенью, привидением она уходила из рук. На бегу я кричал и хрипел, задыхался. Подошвы ботинок скользили по сочной траве. Я упал. Покатился по склону.
Приподнялся.
Она остановилась. Обернулась, смеясь.
И под ее взором я почувствовал вдруг, будто соединились все части во мне. И та, — скорбящая и тоскующая — растоптанная давно и утраченная часть, она тоже вернулась, нашлась. И еще было чувство: что возвратили меня в меня и поставили на место, на прежнее, забытое, единственное мое место. И снова я целый и прежний. И теперь никому не удастся ни расщепить, ни сломать меня. Никогда.
Я обернулся: за спиной колыхалась, дышала стена зарослей. Зеленые ветви забвения.