Москва
Шрифт:
И, тем не менее, это вот-вот случится. У меня аж вся спина стала мокрой, а вот во рту почему-то поселилась вселенская засуха.
Такие вот климатические сюрпризы от организма.
Секретарь ненадолго скрылся за дверями кабинета. Вернувшись, вежливо произнёс:
— Проходите, товарищи. Феликс Эдмундович вас ждёт.
И улыбнулся, уступая дорогу.
Ноги стали ватными, в голове помутилось. Ахренеть! Просто ахренеть! Упасть и не вставать!
С чувством лёгкого головокружения от фантастической ситуации я сделал шаг
Глава 3
Прежде мне не доводилось здесь бывать, поэтому я с жадностью рассматривал обстановку, где не только трудился, но и дневал и ночевал товарищ Дзержинский. Да по сути жил, ибо для него это было синонимами. Он не просто работал, а отдавал всего себя делу, растворяясь в нём полностью.
Эх, нашим бы чиновникам, фанатическую работоспособность и фантастический аскетизм Феликса Эдмундовича. Но такие люди рождаются один на миллион.
Сам по себе кабинет не представлял чего-то из ряда вон выходящего. Обыкновенная комната, отнюдь не гигантских размеров. Основную часть занимал письменный стол: добротный, ещё дореволюционный, укрытый цветным сукном.
На столешнице чернильные приборы, настольная лампа, массивный телефонный аппарат. Рядом примостилась стопочка книг, явно не художественных, фотография в рамке — если не ошибаюсь, на ней сын Феликса Эдмундовича — Ясик.
На расстоянии вытянутой руки от стола этажерка с книгами и журналами. В углу ширма, отделявшая личный уголок Дзержинского от рабочей зоны. За ширмой спрятались металлическая кровать, заправленная солдатским одеялом, и умывальник.
У окна расположились кресла для посетителей, несколько стульев и ещё один, совсем маленький столик. На нём был разложен какой-то чертёж.
Довольно скромно и, повторюсь, аскетично, даже по аскетичным традициям двадцатых годов прошлого столетия. Похоже, Железного Феликса комфорт не интересовал априори.
Сам хозяин кабинета сидел за письменным столом и читал какие-то бумаги, но, при виде нас, отложил документы, поднялся, вышел навстречу и пожал руку каждому.
— Здравствуйте, товарищи!
На Дзержинском была гимнастёрка защитного цвета, солдатские штаны и хромовые сапоги. Широкий ремень подчёркивал узкую талию.
Мне был привычен ещё один образ рыцаря революции — в фуражке и распахнутой шинели, но сейчас было тепло, вдобавок мы находились в помещении.
Взгляд Феликса Эдмундовича остановился на мне. В нём сквозили любопытство с интересом.
— Товарищ Быстров…
— Так точно! — по-военному отрапортовал я.
— Очень рад. Слышал о вас, Георгий Олегович, много хорошего, причём от товарищей, которым можно доверять.
Я даже смутился. Охренеть… Сам Дзержинский меня похвалил и пожал руку. Да я после этого правую
Хотелось ущипнуть себя, убедиться, что не сплю. Фантастика… Просто фантастика!
— Спасибо, Феликс Эдмундович. Крайне польщён, — с трудом нашёл в себе силы хоть что-то сказать я, дабы не показаться каким-то букой.
— Это не вы меня благодарить должны, а мы — советская власть и органы правопорядка — вас! Побольше бы нам таких сотрудников, и с преступностью было бы покончено в сжатые строки, — окончательно добил меня Дзержинский.
Ну почему ему удаётся говорить так, что у тебя словно просыпается второе дыхание и прорезаются крылья?! Уж на что я — старый циник и скептик, но даже моя защитная оболочка, привыкшая ничего не принимать на веру без доказательств, оказалась пробита всего парой фраз из уст Железного Феликса.
Я лишний раз убедился, как много значит человеческая харизма. А иначе и быть не могло, другой человек, окажись на месте Дзержинского, никогда бы не добился такого успеха.
— Товарищи Девинталь, Крошкин, больше вас не держу. Можете ступать по своим делам, — приказал Феликс Эдмундович.
— Есть! — Оба чекиста синхронно развернулись на каблуках и покинули кабинет.
— Ну, а с вами, товарищ Быстров, надо поговорить, если не возражаете…
— Какие могут быть возражения, товарищ Дзержинский! — удивился я.
Феликс Эдмундович указал рукой на одно из кресел.
— Присаживайтесь.
— Благодарю, — кивнул я.
Дзержинский вернулся за письменный стол.
Я поймал себя на мысли, что снова и снова продолжаю сравнивать реального Феликса Эдмундовича с образом, сыгранным в кино Михаилом Козаковым. Да, талантливый актёр попал практически в точку, сумев многое передать и во внешности, и в характере этой легендарной личности.
Однако кое-какие отличия всё же имелись. Михаила Михайловича толстяком не назовёшь при всём желании, скорее довольно стройным — но или камера традиционно полнит человека, или актёр не доводил себя до столь ярко выраженного изнеможения, однако при встрече сразу бросилась в глаза отнюдь не киношная худоба Дзержинского. Я бы даже назвал её страшной. Не человек, а тень человека. Одна кожа да кости, и только в глазах чувствовалась бешенная энергия, которой он славился. Силы духа в нём было на десятерых.
Я слышал, у рыцаря революции большие проблемы со здоровьем, Железный Феликс буквально сгорал с каждым днём. В общем-то, ничего удивительного, почти вся молодость прошла в застенках. И пусть некоторые идиоты моего времени считают, что царские тюрьмы и каторги — курорт, их бы самих туда, чтобы на собственной шкуре прочувствовали то, через что прошёл Дзержинский.
Господи, как же мало ему осталось жить… Каких-то четыре года! Скончается Железный Феликс в 1926-м. Эту дату я отчётливо помню, благодаря врезавшимся в память кадрам с уничтоженного памятника на Лубянке.