Москва – Тбилиси
Шрифт:
Мне нестерпимо захотелось спуститься под землю. Настолько, что я едва не сбежал от водителя.
– Нравится? – спросил Ладо, взглянув на мои изумленные и широко раскрытые глаза.
– Нравится.
– Э! Ты еще не всё видел! Вот увидишь здешних женщин, поймешь, что к чему, – он толкнул меня локтем.
– Неужели?
– А ноги? Они у них от шеи растут!
– Ва-а!
– А какие они ласковые! Ты только не пей – они за тобой в ад пойдут.
– Ва-а!
– Чего ты заладил одно и то же?
Видимо, на лице у меня застыло такое глупое выражение, что он не выдержал
Так, с хохотом, мы добрались до Патриарших, и я заплатил Ладо вдвое больше, чем полагалось по счетчику.
– Погоди, – удержал меня Ладо.
– А чего?
– Не хочешь еще прокатиться? Москва – это ведь не только Патриаршие пруды!
– Весь город не объедешь, – сказал я.
– Весь – нет, но самые интересные места покажу.
– Ну, не знаю…
Подумав, я решил, что в принципе предложение неплохое.
– Слушай, о деньгах не беспокойся, – сказал таксист, полагая, что тем самым успокаивает меня.
– Заплачу тебе тридцать долларов и, пожалуй, все-таки пройдусь.
– Но ты деньги не обменял.
– Когда бы я их обменял – мы же нигде не останавливались…
– Давай я обменяю, – предложил Володя.
У меня были только сотенные купюры, но за полчаса таксист завоевал мое доверие, и я протянул ему бумажку. Он прямо-таки светился от радости.
– Ты пока прогуляйся, пруды посмотри, а я скоро вернусь, – пообещал Володя и нажал на газ.
Мне было интересно, сумеет ли он справиться с искушением и как он распорядится оказанным мною доверием. Если сбежит, сто долларов меня, конечно, не разорят, но чисто по-человечески это будет весьма неприятно.
Доверие Володя оправдал – через десять минут вернулся и отвез меня на Садовую, в дом-музей Булгакова, где писатель какое-то время снимал квартиру после переезда из Украины в Россию. Между прочим, к чести россиян, надо отметить, что они бережно, почти трепетно заботятся не только о жилых домах и квартирах именитых деятелей литературы и искусства, своих соотечественников, но и о тех предметах, которые, на первый взгляд, могут показаться не столь значимыми. Русские писатели – Пушкин, Достоевский, Толстой и другие – всегда любили путешествовать по своей бескрайней родине, и повсюду, где ступала их нога, любые здания, где они провели хотя бы одну ночь, отмечены государством как памятники культурного наследия. Квартиры, которые снимал Достоевский в Петербурге и Москве, превращены в музеи. Как и квартиры Пушкина, Булгакова и других.
– Ну а сейчас куда? – спросил я своего гида-таксиста, когда мы вышли из дома-музея Булгакова.
– Понравилось?
– Как сказать… Что-то, конечно, в этом есть, но…
– Э! Я тебя к Булгакову привез, а ты… А что тебе не понравилось?
– Писательский дом-музей – сложная штука.
– Почему же?
– А потому, что подушка, стены, тарелка и, если угодно, кафель с метлахом должны быть пропитаны запахом обитателя дома. Всё должно дышать им. Мы должны чувствовать, что он жил в этих стенах и дышал, чувствовал и болел, радовался и сердился. Короче, его аура должна присутствовать. С художником проще – выставишь его работы, и нормально. В случае с писателем выставляются не полотна,
– Во даешь! Захотел учуять запах Булгакова!
Поняв, что завел таксиста непонятной и сложной грузинской породы в философские дебри, я умолк.
– Ладно, куда теперь прокатимся? – мой новый знакомый был полон энтузиазма.
– Сколько я тебе должен?
– Неужели не хочешь еще прокатиться? – сказал он разочарованно.
– Думаю, на сегодня хватит.
– Да брось! Что за молодежь пошла? Лишний шаг боится ступить! В твоем возрасте я из самого Лентехи гонял в Кутаиси на велосипеде.
– Молодец!
– Так куда едем, еще раз спрашиваю?
– Погоди, загляну в телефон.
Только сейчас я заметил, что у Володи был старый «Опель Вектра». Впрочем, к машине он относился бережно – двигатель был исправным, да и салон неплохо сохранился.
– А ты что, правда хотел обнаружить в музее Булгакова морфий? – спросил вдруг Володя.
– Поехали в музей-панораму «Бородинская битва», – сменил я тему.
Сейчас не хотелось обсуждать замечательный рассказ «Морфий». Таксист определенно забросал бы меня вопросами – мол, не вру ли я, и правда ли то, что Булгаков был морфинистом, и не это ли его доконало.
– Короче, поехали в музей, а потом отвези меня в Барвиху, – сказал я. – Сто пятьдесят баксов пойдет?
– Да не переживай, я же тебя не из-за бабла возил, в конце концов! – воскликнул Володя. – Хочешь обидеть меня?
Мне стало неловко, и я ничего не ответил.
– Можешь себе представить, сколько народу побывало в этой машине? – продолжал таксист. – И что ты думаешь, я всем устраиваю экскурсии, перед всеми открываю душу? По тебе видно, что ты парень добрый, потому ты и понравился мне. Скажи как на духу – когда я поехал менять деньги, ты ведь подумал, что я кину тебя. Ну, признайся. По глазам вижу…
Я молчал. И вдруг почувствовал, что безумно устал от этой тряски и болтовни таксиста.
– Знаешь, плевал я на это «Бородино». Вези меня домой.
– Да ведь вот он, музей, уже приехали…
Короче, он свозил меня в музей Бородинской битвы, и даже сходил со мной на экскурсию, внимательно осмотрел мундиры, оружие, грамоты.
По дороге домой, за пять километров до Барвихи, Ладо съехал с трассы на обочину и остановил машину. Местность была безлюдная. И, хотя мы стояли на шоссе, ведущем из Москвы в Подмосковье, вокруг не было видно ни заправочной станции, ни продовольственного магазина.
– В чем дело? – спросил я, выплыв из полудремы.
– Мотор чего-то забарахлил, – сказал Володя и вылез из машины.
Довольно долго он колдовал над двигателем. Наконец я не выдержал и тоже вылез из автомобиля. В двигателях я понимаю столько же, сколько в прыжках с шестом, но не хотелось оставаться безучастным.
– Ну что, накрылись мы медным тазом? – спросил я.
– Да, мотор стучит. Давай здесь рассчитаемся. Я тебе другую машину вызову, доберешься до своей Барвихи. А я уж тут как-нибудь сам.