Москва под ударом
Шрифт:
– О, майн готт, – тут полицию впутают…
– Вы – без полиции: чистым манером – на дачку, да и… «Так и так: соблюдите бумаги!…» А вы – вот заякали: сели в лопух…
Тут Надюша – увидела: под лопухом застарелым сидел прирученною жабой, смотря во весь рот пред собою – представьте же – «Яша», карлишка, который напротив них жил в телепухинском доме: в Москве.
Как попал он сюда?
Голова, помолчав, задрежжала в разроет лопухов:
– Есть немецкие песни про всякую – скажем – божественность?
– Как же…
– А вы б, – как в природе мы, – спели бы песню свою: ну, про самую эту – божественность.
Карлик подумал; и вдруг – загнусавил:
Die Gl"ockelein singenAus Ewigkeit GrussUnd fr"ohlich dir bringenDen himmlischen Kuss.Die Seele entbindetIhr himmlischen FlugDas Herzelein findetIm Zeben sich Klug.Die Sonne trompetetIm himmlischen Blau:«О, jauchze, qerettetIn wonniger Au!» [23]23
Die Gl"ockelein singen
Aus Ewigkeit Gruss
Und fr"olich dir bringen
Den himmlischen Kuss.
Die Seele entbindet
thr himmuschen Flug.
Das Herzelein findet
In Leben sich klug.
Die Sonne trompetet
Im himmlischen Blai:
«O, jauchze, gerettet
in wonniger Au!»
Построчный
Колокольчики из вечности поют привет тебе и приносят радостно небесный поцелуй; душа развертывает небесный полет; сердечко умнеет для жизни, солнце трубит в небесной голубизне: «О, ликуй, спасенный в душистых сенях».
Стихотворения принадлежат Л. А. Кавалькасу.
Он и гнусом, и хрипом выкрикивал в небо: но вдруг голова, увидавши Надюшу, как мышечка, носиком ерзнула, палец ко рту приложивши; и – шэсть: под лопух; никого: лишь – разроет лопухов.
Лопухи шепепенили.
9
Клумбы, боскеты, кусты подрезные пропучились тенью, а пегий песочек – рудел; кустик, сбрызнутый вздрогами капель, осыпался; пылом подсолнечным плавилась речка; в подстриженном садике, пахнущем и резедой, и левкоями, за маркезитовою, литой загородкой у клумбы с лиловыми флоксами в сером во всем, с перевязанным пальцем (нарыв разыгрался) сидел Задопятов, листая Бальзака.
Серебряный шар раздувался из пятен настурциев над головою его, выяснялась на фоне синявой стены, изукрашенной белым фасетом и переходящей в веранду, где кадка-дождевка стояла и где из изогнутой лейки садовника прядали перлы на розовые и брусничного цвета соцветия; под парусиною синеполосой виднелося кресло-колясочка: спинкою к клумбам.
Никита Васильевич вздрогнул, услышавши шорох: взглянул, – весь затрясся; и томик Бальзака упал, как-то быстро подбросился – дрябленьким пукликом, перевлекая зады к загородке: навстречу.
Заметим.
Снимая шаль, он не знал, что Коробкин – в этой же местности;
И – появилась.
Захлопнув калитку, она приближалася – бледно дымея духами и кружевом зонтика, в серо-сиреневом, легком своем матинэ, в серо-синенькой юбке, закутавши шею сквозною и веющей серокисельною шалью.
Он губы надул на нее.
И за нею сжелтилися пятна осолнечных трав; белел дом с того берега, выступивший из кусточков куском колоннады и темной, железною крышею; выше, из синего воздуха, вниз веретенясь, – крыло коромысла: и ближе, – и бац – протрескочило: около лба; Василиса Сергеевна, веки сощурив, головку склоняла набок, зажигая свой взгляд аллегретто; себя ощущала она – Микаэллою, тореадором – его:
– Ну, я – вот.
Но в «я – вот» был испуг, даже – злость: представлялась возможность, что он ей укажет на двери.
Никита Васильевич был джентльменом: он – тек ей навстречу, неся не лицо, но дрябье, суетливо пошлепывая по песочкам; увидела: он полагал расстоянье меж ней и террасой, откуда вразлет парусины глядела колясочка-кресло на ясных колесиках; в кресле из тряпок какие-то дулись шары.
На «шары» закивала:
– Ну что?
Вся – такая сухая, такая безбокая.
– Как это «что»!
Поднял нос, закрываясь пенсне.
И скисало под носом невкусное что-то: как будто кислел отдаленный миазм.
– Ну – «она»!
– Лечим всячески.
Но – поелозила голой лопаткой.
– Скажу, а пропо, что не лечат аптеки: калечат.
И – губы подставила: безароматно. Растерянно к ним приложился он, дураковатый какой-то, не зная, куда поглядеть и о чем говорить; начиналися – пережелтины меж ними; глядел, – мовэтоном:
– В Москве задержались? И – лезла в глаза.
Но он, сделав прищур безресничатым веком, старался, как мог, отбарахтаться взглядом от взгляда; она – поняла; и – обиделась.
И – равнодушно заметила:
– Мебель хотела обить вельверетом.
С оттенком брезгливости села в настурции – под дутым шаром.
– А вы, – с мелодрамой сказала она, – превратились в сиделку?
Зонтом разводила расчерточки, перерыхляя песочек. Он – выпрямился; взволосатил свои седины; сделал пукликом рот; и – сказал убежденно:
– Как видите, – да: я нашел свое счастье с женой. Повернулся; и – видел: из кресла напучились в солнечный блеск – животы.
Очень грузно вдавилась в коляску, как шар, – Анна Павловна, в крапчатом желтом капоте; прикрытая кружевом черным лежала на спинке ее голова; а тяжелые ноги закрылися клетчатым пледом: они – отнялись; шаром вздуло ее, точно павшую лошадь; над нею жужулкали мухи; в тяжелой улыбке кривел ее рот; от губы отвисающей – слюни тянулися; блеск углубившихся глаз вырывался из бреда мясов и мутящихся звуков, которыми оповещала окрестности.
Грустно сказать: стало время ее – разваляньем; занятье – мычаньем.
Профессорша губы поджала, кинув на коляску:
– Она – агонирует!
Метила словами за все униженья; «ее» ненавидела: «смрадное тело» навек положило преграду между «голубочками» (в грустных ночах без «него» называла себя и его – «голубочками»).
Ящерка зелено-желтая ёрзнула прочь, прошипевши сухою травой.
– Агонирует? Что ж из этого? Помолчал:
– Агонирую – я: да и – вы… Агонируем – мы.
И добавил:
– Я, – старый артритик: пора мне исполнить свой долг перед нею: хотя б перед смертью.
И руки на палку сложил он; сложил подбородок на руку, присевши.
Она – завоняла разомкнутым ртом на него, изгибая брусничного цвета губу и крича на весь садик:
– А вы не твердите своей абевеги; скажу а пропо, – автохтоны деревни и те деликатнее с дамой.
С веранды взмычало:
– Ммыы… Ммыы!
Да, корова, взбешенная с мыком таким, – тяготящим, почти угрожающим мыком, – рога опустивши, задрав кверху хвост, с налитыми глазами несется; на красные тряпки.