Московский процесс (Часть 1)

Буковский Владимир

Конечно, этот суд, по сути — тяжба двух частей расколовшейся КПСС за свое бывшее имущество, был жалкой пародией на мою идею «исторического Нюрнберга», а мое участие в нем должно было выглядеть нелепо. Сама идея разбирательства такого дела Конституционным судом, а не уголовным изначально была компромиссом, связывавшим участникам процесса руки. Все, включая президента России, отлично понимали, что запретить КПСС необходимо прежде всего потому, что эта организация преступна, а не потому, что ее деятельность якобы противоречила конституции, ею же самою и составленной. Строго юридически доказать последнее было так же невозможно, как установить, что первично — курица или яйцо. Тем более, что в эту конституцию

уже пришлось внести несколько сот поправок ровно потому, что она создана была для удобства коммунистов. Так какой же, спрашивается, конституции противоречила деятельность КПСС: первоначальной, без поправок, или ныне действующей, с поправками, сделавшими эту деятельность неконституционной?

Разумеется, и пресса, и публика сразу заметили эту хитрость: российские люди, может, и пассивны, и безалаберны, и черт знает что еще, но не дураки. Газеты притворно недоумевали, почему же не используется международное законодательство, которого вполне достаточно.

«Существует Лондонское соглашение о судебном преследовании и наказании главных военных преступников стран оси от 8 августа 1945 года, приговор Международного Нюрнбергского военного трибунала от 1 октября 1946 года, резолюция Генеральной Ассамблеи ООН от 11 декабря 1946 года о признании принципов, содержащихся в Уставе и приговоре Нюрнбергского трибунала, в качестве действующих норм международного права. Есть международная конвенция „О неприменимости срока давности к военным преступлениям и преступлениям против человечества“, — писала, например, газета „Вечерняя Москва“, — Впервые нормы, содержащиеся в названных источниках, были применены в отношении германского национал-социализма. Но было бы заблуждением полагать, будто ситуация, сложившаяся на территории бывшего СССР, чем-то принципиально отличалась от той, которой дана оценка в приговоре Международного трибунала 1946 года. Оба государства — и Германия, и СССР, как выяснилось, соучаствовали в нападении на Польшу в сентябре 1939 года. Затем, во исполнение тайных договоров с политическим руководством Германии, советский коммунал-социализм совершил нападение на Финляндию, аннексировал Литву, Латвию и Эстонию, часть территории Румынии. А уничтожение тысяч польских военнослужащих, захваченных в плен в ходе агрессии против Польши, — разве это не уникальное по циничности и бесчеловечности военное преступление?

Преступная организация, осуществлявшая государственную власть в СССР, не сделала для себя выводов из итогов Нюрнбергского процесса, где на скамье подсудимых в силу сложившихся исторических реальностей оказалась только национал-социалистическая рабочая партия Германии. Вспомните: 1950 год соучастие в развязывании войны на Корейском полуострове… 1956 год вооруженное вмешательство во внутренние дела Венгрии… 1968 год аналогичное вмешательство во внутренние дела Чехословакии. А в 1979 году развязывание войны в Афганистане».

Казалось бы, что может быть проще, убедительней, логичней? Но нет, не решились да и не могли решиться бывшие коммунисты на такой шаг. Не захотели ни Ельцин, ни его окружение оказаться соучастниками преступлений против человечества. Взамен пришлось им придумать неловкую и головоломную шутку доказывать, что КПСС «подменила собой государство», а потому и неконституционна. Боже избави, не преступна! Суд строжайше запрещал употреблять такое выражение — это ведь был Конституционный суд, не компетентный расследовать преступления.

Разумеется, представители КПСС сполна использовали слабость этой позиции. B день открытия суда газета «Правда» посвятила ему всю первую страницу, поместив высказывания президентской команды в бытность их партийными функционерами, а для сравнения — их теперешние высказывания, и все это под аршинным заголовком: «ГОСПОДА! КОГДА ЖЕ ВЫ ГОВОРИЛИ ПРАВДУ? ВЧЕРА ИЛИ СЕГОДНЯ?»

Таково

же было и большинство свидетелей со стороны президента — все сплошь бывшие члены партии, а то и партийные вожди. Поэтому сторонники КПСС избрали, как им казалось, весьма остроумную тактику, буквально всем задавая один и тот же вопрос. «Считаете ли вы, что все члены партии несут ответственность за ее деятельность?» И что было отвечать этим бывшим партийцам? Разделить ответственность со своей бывшей партией не хотел никто.

«Ага, — ликовали капээсэсовцы, — но партия — это, прежде всего 18 миллионов ее членов, а не горстка руководителей»

И торжествующе вытаскивали своих свидетелей — провинциальных партийцев, которые под присягой (и вполне искренне) заверяли суд, что ни в какой антиконституционной деятельности участия не принимали. Ну, не занимались члены КПСС Вологодской области ни международным терроризмом, ни агрессией против соседних стран, ни даже преследованием инакомыслящих. Они занимались уборкой урожаев и выполнением пятилетних планов.

А еще — на то они и диалектики — представители КПСС доказывали, что партия полностью изменилась после очередного съезда-пленума-постановления, осудившего прошлую деятельность. Значит, никакой ответственности за прошлое нести не может. Ну, убили несколько десятков миллионов при Сталине, был грех, но ведь XX съезд осудил эту практику. И Хрущев, и Брежнев в свое время наломали дров, но ведь и их осудили потом. Последний раз всяческую «практику» осудили уже в 91-м и как бы заново родились. Теперь только жить да действовать — так нет, запретили ни за что, ни про что…

Совсем, казалось бы, нелепый аргумент, но и на него не находилось достойного ответа у «президентской стороны». Ведь и они, воспитанные на диалектическом материализме, считали теперь, что, выйдя из партии и осудив ее всего лишь год-два назад, не несут больше никакой ответственности за прошлое. Причем настолько, что ощущали себя вправе теперь судить и обвинять своих менее расторопных коллег. Не удивительно, что им так нужно было мое участие да еще двух-трех свидетелей из числа диссидентов: по крайней мере, нас не связывала партийная диалектика, и, отвечая на вопросы, мы могли говорить то, чего никто из них сказать не мог.

Да и само наше присутствие уже придавало хоть какой-то смысл происходящему. Это если и не понимали, то чувствовали все, даже судьи и капээсэсовцы, обращавшиеся к нам необыкновенно почтительно. Это же, видимо, раздражало кое-кого в президентской команде, хотя вряд ли они сознавали причину возникавшего у них ощущения дискомфорта. Один, безо всякой связи с предыдущим разговором и без малейшего намека с моей стороны, гордо сообщил, что демонстративно вышел из партии в первый день «путча», рассчитывая, наверно, поразить меня своей смелостью. Другой, улучив момент, долго рассказывал мне, как жестоко и несправедливо пострадал за свободомыслие: он, бедняга, так и не стал секретарем ЦК, а был «сослан послом» в одну из западных стран. Это были даже не родовые муки совести, а нечто вроде тоски в глазах обезьяны при виде своего бесхвостого, прямоходящего родственника.

И участники, и зрители этого фарса относились к происходящему с необычайной серьезностью. Ни тени иронии, ни намека на понимание абсурдности ситуации. Каждое утро у здания суда собирались сдерживаемые кордоном милиции толпы: с красными тряпками — на одном конце, с трехцветными — на другом. Зал был забит прессой и болельщиками: справа от прохода — «сторона КПСС», слева — «сторона президента». И не дай Бог перепутать, сесть не с теми. Бывшие секретари ЦК, члены политбюро, люди, еще недавно распоряжавшиеся судьбами мира, и те, кто ими распоряжался теперь, сидели часами в этом душном зале и напряженно слушали. Что они надеялись услышать, какую истину для себя открыть?